такой взгляд на человека, разум, знание, науку и существование одобрен и пропагандируется философскими авторитетами нашего времени, можно ли обвинять хиппи и йиппи, являющихся продуктом этих взглядов? Можно ли обвинять обычную молодежь, выброшенную в мир с подобным умственным снаряжением? Нужны ли вам комитеты, комиссии и многомиллионные исследования, чтобы найти причину наркозависимости и студенческих бунтов?
Блестящий молодой профессор философии дал мне следующее объяснение этой статьи: «Они (академические философы) насладятся ею, потому что она хулигански нападает не только на философию, но и на их собственные любимые убеждения, например эмпиризм. Они будут в восторге. Они будут читать и публиковать все, что не предполагает и не защищает обширную, последовательную, целостную систему идей».
Долгое время академические философы были не способны ничего сделать, кроме как нападать и опровергать друг друга (что не трудно), будучи не в силах предложить никакой созидательной или позитивной теории. Каждая новая атака подтверждает их представление, что в их профессии нет ничего возможного и от них ничего нельзя требовать. Хулиганский стиль атаки убеждает их в том, что не нужно принимать это (или философию в целом) близко к сердцу. Они вытерпят все, что не заставляет их пересматривать природу собственных предпосылок, то есть не угрожает убеждению, что один комплект (необоснованных) предположений так же хорош, как и другой.
В книге «Для нового интеллектуала» я упоминала главную причину развала философии после эпохи Возрождения, – проблему, приведшую к окончательному краху философии. «Они [философы] не смогли найти решение проблемы “универсалий”, то есть определить природу и источник абстракций, определить отношение понятий к воспринимаемым данным и доказать верность научной индукции… [Они] не смогли отразить шаманские утверждения, что их понятия были такими же произвольными, как и прихоти шаманов, и что их научное знание несет не больше метафизической достоверности, чем шаманские откровения».
(Заметьте, что требования такого эпистемологического равенства и сейчас являются стратегией, политикой и целью иррационалистов. «Почему предпочтительнее интерпретировать теории на основе языка наблюдений, а не на основе языка интуитивно очевидных утверждений?..» – спрашивает автор статьи «Наука без опыта». В такой извращенной форме мистики признают первичность разума и раскрывают свой мотив, свою зависть и свой страх; защитник разума не просит, чтобы его знание обладало равенством с интуицией и откровениями мистиков.)
Понятия – результат мыслительного процесса, который интегрирует и упорядочивает данные, предоставляемые органами чувств человека (смотрите «Введение в объективистскую эпистемологию»[19]). Ощущения – единственное прямое познавательное взаимодействие человека с реальностью и, следовательно, единственный источник информации. Без чувственных данных не может быть понятий; без понятий не может быть языка; без языка не может быть ни знания, ни науки.
Ответ на вопрос об отношении понятий к воспринимаемым данным определяет оценку человеком познавательной результативности своего мышления; этот ответ устанавливает направление жизни индивида и судьбу наций, империй, науки, искусства, цивилизаций. Слишком немногие были готовы отдать свою жизнь, защищая правильный ответ, в то время как миллионы погибли из-за неправильных.
Во все времена большинство нападок на способность человека к концептуализации было нацелено на ее основу, то есть на его ощущения, в форме утверждения, что они «недостоверны». Только наглости XX в. хватило для заявления, что ощущения не нужны.
Если вы хотите по полной оценить губительную природу этого заявления, а также постичь происхождение понятий и их зависимость от воспринимаемых данных, я отошлю вас к известной пьесе. Кто-то подумает, что такую тему нельзя поставить на сцене, однако это было сделано – просто, доходчиво и печально; и это не художественная выдумка, а постановка исторических фактов. Это «Сотворившая чудо» (The Miracle Worker) режиссера Уильяма Гибсона, в которой рассказывается история о том, как Энн Салливан помогла Хелен Келлер понять природу языка.
Если вы видели превосходную игру Пэтти Дьюк в роли Хелен Келлер, на сцене или экране, то вы видели версию человека, представленную в статье «Наука без опыта», приближенную настолько, насколько это возможно. Хелен Келлер, лишенная основных видов чувственного контакта с реальностью, не была образцом для этой статьи, но близко подошла к идеалу: с детства слепая и глухая, то есть без зрения и слуха, у нее не было ничего, что могло бы ее направлять, кроме осязания (у нее также были обоняние и вкус, которые не имеют большой ценности в познавательном процессе).
Вспомните непередаваемый ужас ребенка, которого играла Пэтти Дьюк: создания, которое и не человек, и не животное, обладающего всей силой человеческого потенциала, но опущенного на уровень ниже животного; дикарки, грубого, жестокого существа, отчаянно борющегося за свою жизнь в непознаваемом мире, пытающегося как-то выжить в состоянии хронического ужаса и беспросветного изумления; человеческого разума (который впоследствии оказался блестящим), в тотальной темноте и тишине воюющего за возможность воспринимать, усваивать, понимать, но неспособного осознавать собственные цели, нужды и проблемы.
«Без сопровождения ощущениями» ее «механизм интерпретации» не работал; он не работал так, как «работают все рефлексы»; он не производил никакого знания, не говоря уже о знании «теоретическом». «Знание, – утверждает статья, – может проникнуть в наш мозг без соприкосновения с нашими органами чувств». Никакое знание не проникло в ее мозг. Смогла бы она работать на компьютере? Она не могла научиться пользоваться вилкой и складывать салфетку.
Энн Салливан, ее молодая учительница (превосходно сыгранная Энн Бэнкрофт), неистово хочет превратить это существо в человека, и она знает, что единственный способ это сделать – язык, то есть развитие способности концептуализировать. Но как донести природу и функцию языка тому, кто не слышит, не говорит, не видит? Вся пьеса посвящена одной проблеме: стараниям Энн заставить разум Хелен ухватить слово, – не сигнал, а именно слово.
Используя язык тактильных символов, прикосновений, Энн по буквам «произносила» слова на ладони Хелен, тогда как другая рука всегда касалась вовлеченного объекта. Чему-то Хелен учится очень быстро: например, повторяет движения пальцев Энн, но без всякой связи с объектами; она учится «произносить» много слов, но не ухватывает связь сигналов с их референтами; она думает, что это игра, она просто пародирует движения случайно, без всякого понимания (на данном этапе она учит «язык» так же, как большинство сегодняшних студентов колледжей научились им пользоваться – как полностью ненаблюдательный набор ничего не значащих движений).
Когда отец Хелен хвалит Энн за то, что та научила девочку элементарной дисциплине, Энн, расстроенная, отвечает: «…Просто слушаться, без всякого понимания, – это тоже слепота».
Решительность Энн ведет ее через борьбу настолько героическую, насколько это вообще можно отразить на сцене. Она вынуждена бороться с сомнениями и желанием сдаться родителей Хелен; она вынуждена бороться с их любовью и жалостью к своему ребенку, их обвинениями в том, что она слишком жестоко обращается со своей подопечной; она вынуждена бороться с упрямством Хелен и ее страхом, перерастающим в ненависть к учителю; она вынуждена бороться с собственными сомнениями и периодами отчаяния, когда размышляет, возможно ли достичь поставленной перед собой цели: она не знает, что делать с разочарованиями, сменяющими друг друга, не знает, можно ли достучаться и разбудить скованный человеческий разум, ведь раньше никто ничего подобного не делал. Ее единственное оружие – идти вперед, час за часом, день за днем, постоянно заставляя руки Хелен трогать предметы (чтобы овладеть чувственными данными) и снова и снова «произнося» на ее ладони «Т-О-Р-Т»… «М-О-Л-О-К-О»… «В-О-Д-А», без всякого результата.
Старший брат Хелен, Джеймс, скептически настроен по отношению к стараниям Энн, замечая, что сестра просто не хочет учиться, что, возможно, есть такое состояние, как «глупость сердца. Нужно принять и отпустить. Рано или поздно мы все сдаемся, не так ли?
Энн: Вы, может, и сдаетесь. В моем же понимании это первородный грех.
Джеймс: Что именно?
Энн: Сдаваться.
Джеймс: Вы не достучитесь до нее. Почему вы просто не можете оставить ее в покое? Пожалейте ее за то, что она такая…
Энн: Я умру, только подумав об этом!»
Сегодня есть много физически здоровых, но интеллектуально искалеченных людей (особенно среди студентов колледжей), нуждающихся в помощи Энн Салливан, которой они могут воспользоваться, полностью усвоив (не прочитав и повторив, а усвоив) смысл двух утверждений, сделанных молодой учительницей.
Адресовано отцу Хелен: «…Слова могут быть ее глазами для всего, что находится в мире и внутри нее самой, – что она без слов? С ними она может думать, рождать идеи, достигать, и нет такого факта или мысли, которыми бы она не смогла овладеть… и они у нее уже есть… восемнадцать существительных и три глагола могут воспроизвести ее пальцы, и мне нужно лишь время, чтобы хотя бы одно из этих слов смог воспроизвести ее разум! Хотя бы одно, остальные не заставят себя ждать».
Адресовано Хелен, которая ее не слышит: «Я хочу научить тебя одному, Хелен. Все, что внутри тебя, все это ждет своего часа, чтобы вырваться наружу. Все, чего мы достигли за пять тысяч лет, – это слова. Мы вкладываем в слово смысл, и оно оживает. Все, что мы чувствуем, о чем думаем и чем делимся друг с другом, – это все слова. Без них мы словно в темноте, словно в могиле. И я знаю, я знаю, что достаточно всего одного слова, и перед тобой откроется целый мир! Я добьюсь этого во что бы то ни стало!»