— Я не знаю, что онъ говорилъ мнѣ тогда, но знаю, что я сказала ему о моей помолвкѣ, и чувствовала, когда я сказала ему это, что моя помолвка горе для меня. И она была горемъ съ того дня до-сихъ-поръ.
— А герой, Финіасъ — все еще дорогъ вамъ?
— Дорогъ мнѣ?
Да. Вы возненавидѣли бы меня, еслибъ онъ сдѣлался моимъ мужемъ, и вы возненавидите мадамъ Гёслеръ, когда она сдѣлается его женою.
— Вовсе нѣтъ. Я не собака на сѣнѣ. Я зашла даже такъ далеко, что иногда желала, чтобы вы вышли за него.
— А почему?
— Потому что онъ такъ искренно этого желалъ.
— Трудно простить мужчинѣ такія быстрыя перемѣны, сказала Вайолетъ.
— Какъ же мнѣ было не простить — когда я отвернулась отъ него съ рѣшительнымъ намѣреніемъ съ той минуты, когда увидала, что онъ положилъ знакъ на мое сердце? Я не могла стереть этотъ знакъ, а между тѣмъ вышла замужъ. Неужели онъ не долженъ былъ стараться стереть свой знакъ?
— Мнѣ кажется, что онъ стеръ его очень скоро и послѣ того стеръ еще другой знакъ. Неизвѣстно, сколько еще знаковъ стеръ онъ. Это похоже на запись трактирщика, которую онъ дѣлаетъ мѣломъ. Сырая скатерть сотретъ все и ничего не останется.
— Чего же вы хотѣли?
— Должна быть маленькая зарубка па палкѣ — для памяти, сказала Вайолетъ. — Я не жалуюсь, я жаловаться не могу, такъ какъ я сама не сдѣлала никакой зарубки.
— Вы глупы, Вайолетъ.
— Оттого что я не позволила сдѣлать изъ себя зарубку этому великому рыцарю.
— Такой человѣкъ, какъ мистеръ Финнъ, долженъ думать о своей жизни — пользоваться ею, раздѣлять ее между трудомъ, удовольствіемъ, обязанностью, честолюбіемъ, какъ только онъ сумѣетъ. Если сердце его нѣжно, то любовь должна занимать часть во всѣхъ этихъ интересахъ. Но глупъ тотъ мужчина, который позволитъ любви преодолѣть все. Даже въ женщинѣ подобная страсть признакъ слабости, а не силы.
— Когда такъ, Лора, стало быть вы слабы.
— А если я слаба, развѣ это осуждаетъ его? Если я справедливо сужу о немъ, это такой человѣкъ, который былъ бы постояненъ какъ солнце, когда постоянство можетъ быть полезно.
— Вы хотите сказать, что будущая мистриссъ Финнъ не подвергается опасности?
Именно это хочу я сказать; — и если вы или я захотѣли бы принять его имя, мы могли бы быть въ совершенной безопасности. Но намъ заблагоразсудилось отъ этого отказаться.
— И кому еще, желала бы я знать?
— Вы несправедливы и жестоки, Вайолетъ; такъ несправедливы и жестоки, что для меня ясно, что онъ только удовлетворилъ вашему тщеславію и не тронулъ вашего сердца. Что же по вашему мнѣнію долженъ онъ сдѣлать, когда я сказала ему, что я помолвлена?
— Я полагаю, что мистеръ Кеннеди не поѣхалъ бы съ нимъ въ Бланкенбергъ.
— Вайолетъ!
— Мнѣ кажется, это самое приличное. Но даже и это не рѣшаетъ дѣла окончательно — неправдали?
Тутъ кто-то вошелъ и разговоръ прекратился.
Глава LXXII. Великодушіе мадамъ Гёслеръ
Когда Финіасъ Финнъ ушелъ отъ Грешэма, онъ совершенно рѣшилъ, что онъ сдѣлаетъ. На слѣдующее утро онъ скажетъ Лорду Кэнтрипу, что ему необходимо выйти въ отставку, и спроситъ его совѣта, тотчасъ ли выйти ему или подождать, когда будетъ во второй разъ чтеніе ирландскаго билля Монка.
— Любезный Финнъ, я могу только сказать, что глубоко объ этомъ сожалѣю, сказалъ лордъ Кэнтрипъ.
— И я также. Мнѣ жаль оставить службу, которая мнѣ нравится и которая дѣйствительно мнѣ нужна. Особенно сожалѣю я, что долженъ оставить эту службу, которая была такъ пріятна для меня; а болѣе всего мнѣ жаль оставить васъ. Но я убѣжденъ, что мистеръ Монкъ правъ, и не могу не поддержать его.
— Желалъ бы я, чтобъ мистеръ Монкъ отправился въ Батъ, сказалъ лордъ Кэнтрипъ.
Финіасъ могъ только улыбнуться, пожать плечами и сказать, что даже еслибъ мистеръ Монкъ былъ въ Батѣ, то это вѣроятно не составило бы большой разницы. Когда онъ подалъ просьбу объ отставкѣ, лордъ Кэнтрипъ просилъ его подождать два дня. Онъ сказалъ, что онъ поговоритъ съ Грешэмомъ. Пренія о биллѣ Монка не могли быть прежде какъ черезъ недѣлю, и Финіасъ успѣетъ подать въ отставку прежде чѣмъ подастъ голосъ противъ министерства. Финіасъ воротился въ свою канцелярію и занялся работою, чтобы сдѣлать еще пользу своимъ любимымъ колоніямъ.
Разговоръ этотъ происходилъ въ пятницу, а въ слѣдующее воскресенье рано утромъ онъ вышелъ изъ дома послѣ поздняго завтрака — завтрака продолжительнаго, во время котораго онъ старался изучить статистику арендаторскаго права, приготовляя свою рѣчь и стараясь заглянуть впередъ, въ то будущее, на которое эта рѣчь должна была имѣть такъ много вліянія — и направился къ Парковому переулку. Онъ уговорился съ мадамъ Гёслеръ, что онъ зайдетъ къ ней въ это воскресенье утромъ и скажетъ ей свое окончательное рѣшеніе относительно занимаемой имъ должности.
«Я иду къ ней просто для того, чтобы проститься, говорилъ онъ себѣ: «потому что врядъ ли увижусь съ нею когда-нибудь.»
Когда онъ снялъ свой шлафрокъ и одѣлся, онъ всталъ на минуту передъ зеркаломъ, посмотрѣть свѣжи ли его перчатки, вычищены ли его сапоги; мнѣ кажется, что въ наружности его была такая тщательность, которой не было бы, еслибъ онъ былъ совершенно убѣжденъ, что онъ намѣренъ просто проститься съ дамой, къ которой онъ шелъ. Но если въ немъ было такое сознаніе, то онъ принялъ противоядіе прежде чѣмъ вышелъ изъ дома. Воротясь въ гостиную, онъ вынулъ изъ письменной шкатулки письмо Мэри, извѣстное читателю, и прочелъ его внимательно отъ слова до слова.
«Она лучше ихъ всѣхъ, сказалъ онъ самъ себѣ, складывая письмо и положилъ его опять въ шкатулку.
Я не увѣренъ хорошо ли человѣку имѣть большое количество, изъ котораго выбирать лучшее, такъ какъ въ подобныхъ обстоятельствахъ онъ очень способенъ перемѣнять свое мнѣніе ежечасно. Качества, которыя кажутся самыми привлекательными до обѣда, иногда теряютъ эту привлекательность вечеромъ.
Утро было теплое и онъ взялъ кэбъ. Не шло ему прощаться съ такой женщиной какъ мадамъ Гёслеръ, разгорячившись и запылившись отъ продолжительной ходьбы пѣшкомъ. Будучи такъ тщателенъ относительно сапоговъ и перчатокъ, онъ долженъ былъ довести свою тщательность до конца. Мадамъ Гёслеръ была очень хорошенькая женщина, не щадившая трудовъ, чтобы сдѣлать себя на столько хорошенькой, на сколько позволяла ей природа, для тѣхъ, кого она удостоивала своими улыбками, и къ такой женщинѣ долженъ былъ показать особенное вниманіе тотъ, кого она такъ много удостоивала своими улыбками какъ Финіаса. И онъ чувствовалъ также, что въ этомъ послѣднемъ визитѣ было что-то особенное. Онъ былъ условленъ, и сверхъ того было рѣшено, что Финіасъ скажетъ мадамъ Гёслеръ о своемъ намѣреніи относительно своей будущей жизни. Мнѣ кажется, что онъ поступилъ очень благоразумно укрѣпившись взглядомъ на письмо нашей милой Мэри, прежде чѣмъ рѣшился отправиться къ мадамъ Гёслеръ.
Да; — мадамъ Гёслеръ дома. Дверь отворила ея горничная, которая улыбаясь объяснила, что всѣ слуги въ церкви. Финіасъ достаточно былъ коротокъ въ коттэджѣ въ Парковомъ переулкѣ, чтобы находиться въ дружескихъ отношеніяхъ съ горничной мадамъ Гёслеръ, и теперь сдѣлалъ ей фамильярное замѣчаніе, приличенъ ли его визитъ во время обѣдни.
— Барыня, я думаю, не откажетъ васъ принять, связала дѣвушка, которая была нѣмка.
— Она одна? спросилъ Финіасъ.
— Одна? Да — разумѣется одна; кто будетъ у нея теперь?
Она повела его въ гостиную, по войдя туда, Финіасъ увидалъ, что мадамъ Гёслеръ тутъ не было.
— Она придетъ сейчасъ, сказала дѣвушка: — я скажу ей кто здѣсь и она придетъ.
Комната была очень хорошенькая. Можно было почти сказать, что во всемъ Лондонѣ не было комнаты болѣе хорошенькой. Изъ нея былъ видъ черезъ маленькій садикъ — который былъ такъ красивъ, какъ только деньги могли его сдѣлать, состязаясь съ лондонскимъ дымомъ — пряма въ паркъ. Снаружи и внутри окна цвѣты и зелень были такъ убраны, что сама комната казалась бесѣдкою въ саду. И все въ этой бесѣдкѣ было богато и рѣдко, и ничего не было такого, что надоѣдало бы своею рѣдкостью или впутало бы отвращеніе своимъ богатствомъ. Кресла, хотя очень дорогія, были назначены для сидѣнья. Тутъ были книги для чтенія. Двѣ, три драгоцѣнныя картины англійскаго искусства висѣли на стѣнахъ и отражались въ зеркалахъ. По комнатѣ были разбросаны драгоцѣнныя бездѣлушки — бездѣлушки очень драгоцѣнный, по находящіяся тутъ не ради цѣны, а красоты. Финіасъ уже настолько понималъ искусство жизни, чтобы сознавать, что женщина, убравшая эту комнату, обладала очарованіемъ прибавлять красоту ко всему, до чего она касалась. Чего не доставало бы въ такой жизни, съ такой подругой, съ такими средствами въ его распоряженіи? Не доставало бы одного — думалъ онъ — уваженія къ самому себѣ, котораго онъ лишился бы, еслибъ поступилъ вѣроломно съ дѣвушкой, которая довѣрилась ему таки нѣжно въ его родной Ирландіи.
Черезъ нѣсколько минутъ съ нимъ была мадамъ Гёслеръ и онъ примѣтилъ, что она была нарядна, что волосы ея были очень тщательно убраны и что всѣ прелести, принадлежавшія ей, были выставлены для него. Онъ не зналъ, кто недавно пріѣзжалъ въ Парковый переулокъ просить обладанія этими богатыми даровъ, но я желалъ бы знать, сдѣлались ли бы они Драгоцѣннѣе въ глазахъ его, еслибъ онъ зналъ, что они Такъ тронули сердце великаго герцога, что заставили его даже положить свою герцогскую корону къ ногамъ этой дамы. Мнѣ кажется, что еслибъ онъ зналъ, что дама отказалась отъ короны, то это возвысило бы цѣнность приза.
— Мнѣ такъ жаль, что я заставила васъ ждать, сказала она, подавая ему руку. — Я готова назвать себя совой за то, что не была готова принять васъ, когда вы сказали, что вы будете.
— Нѣтъ, вы райская птичка, такъ мило прилетѣвшая ко мнѣ и въ такой часъ, когда всѣ другія птицы не хотятъ показать мнѣ и перышка изъ своего крыла.
— А вы не чувствуете ли себя похожимъ на мальчика-шалуна, дѣлая визитъ въ воскресенье утромъ?
— А вы не чувствуете себя похожею на шалунью дѣвочку?
— Да, немножко. Не знаю, пріятно ли было бы мнѣ, еслибъ всѣ услыхали, что я принимаю гостей — или еще хуже, одного гостя — въ такое время. Но такъ пріятно немножко пошалить! Это заставляетъ меня чувствовать, будто мы стоимъ на границѣ той восхитите