Лэди Лора встала, встала также и миссъ Эффингамъ.
— Для чего это? спросила послѣдняя. — Это не можетъ быть для хорошей цѣли.
— По-крайней-мѣрѣ, я этого желаю и не сдѣлаю вамъ вреда.
Лэди Лора уходила, но остановилась прежде чѣмъ дошла до дверей.
— Лора, я тебя прошу, сказалъ братъ.
Тогда лэди Лора ушла.
— Я не боялась, чтобы вы сдѣлали мнѣ вредъ, лордѣ Чильтернъ, сказала Вайолетъ.
— Я знаю это. Но я всегда говорю такъ неловко. Часѣ тому назадъ я не зналъ, что вы въ Лондонѣ, но какъ только мнѣ сказали объ этомъ, я пріѣхалъ тотчасъ. Мой отецъ сказалъ мнѣ.
— Я такъ рада, что вы видитесь съ вашимъ отцомъ.
— Я не говорилъ съ нимъ нѣсколько мѣсяцевъ и вѣроятно опять не буду говорить столько же. Но, Вайолетъ, мы съ нимъ согласны въ одномъ отношеніи.
— Надѣюсь, что вы скоро будете согласны съ нимъ во многомъ.
Это возможно, но я боюсь, что это невѣроятно. Послушайте, Вайолетъ — и онъ глядѣлъ на нее такъ, что ей казалось, будто онъ весь превратился въ глаза, такъ выразителенъ былъ его взглядъ: — я презиралъ бы самъ себя, еслибъ позволилъ себѣ добиваться вашей милости на основаніи прихотей моего отца. Отецъ мой безрасуденъ и былъ ко мнѣ очень несправедливъ. Онъ всегда вѣрилъ обо мнѣ дурному, и вѣрилъ этому часто тогда, когда всѣмъ былъ извѣстно, что онъ неправъ. Я мало дорожу примиреніемъ съ отцомъ, который былъ такъ жестокъ ко мнѣ.
— Онъ нѣжно любитъ меня и другъ мнѣ. Я предпочла бы, чтобъ вы не говорили мнѣ противъ него.
— По-крайней-мѣрѣ вы поймете, что я не прошу ничего на томъ основаніи, что онъ этого желаетъ. Лора, вѣроятно, говорила вамъ, что вы можете поправить дѣло, сдѣлавшись моей женой.
— Конечно, она говорила, лордъ Чильтеряъ.
— Этого аргумента она никогда не должна была употреблять. Этого аргумента вы не должны были слушать. Поправить дѣло! Кто можетъ это знать? Мало можно было бы поправить подобнымъ бракомъ, еслибъ я васъ не любилъ Вайолетъ, вотъ мой аргументъ, мой единственный аргументъ. Я люблю васъ до такой степени, что вѣрю, если вы примите мою руку, я ворочусь къ прежнимъ привычкамъ и сдѣлаюсь такимъ же, какъ другіе, и буду современемъ такимъ почтеннымъ, глупымъ, а можетъ быть такимъ злымъ, какъ лэди Бальдокъ.
— Бѣдная тетушка!
— Вы знаете, что она говоритъ обо мнѣ гораздо хуже. Теперь, моя дорогая, вы слышали все, что я хотѣлъ вамъ сказать.
Онъ подошелъ къ ней близко и протянулъ ей руку, но она не взяла ее.
— Я не имѣю никакихъ другихъ аргументовъ — и не могу сказать болѣе ни слова. Когда я ѣхалъ сюда въ кэбѣ, я старался придумать, что лучше мнѣ сказать. Но все-таки ничего нельзя сказать болѣе этого.
— Слона не составляютъ никакой разницы, отвѣчала она.
— Нѣтъ, если только они не произносятся такъ, чтобы внушать вѣру. Я васъ люблю. Я не знаю никакой другой причины, чтобы вамъ сдѣлаться моей женой. Я не могу представить вамъ никакого другого извиненія въ томъ, что я опять обратился къ вамъ. Вы единственная женщина на свѣтѣ, имѣвшая для меня Очарованіе. Можете ли вы удивляться, что я такъ настойчиво дѣлаю вамъ предложеніе?
Онъ смотрѣлъ на нее все тѣмъ же взглядомъ и въ глазахъ его была такая сила, отъ которой она избавиться не могла. Онъ все еще стоялъ протянувъ правую руку, какъ бы ожидая или по-крайней-мѣрѣ надѣясь, что она положитъ свою въ его руку.
— Какъ я должна вамъ отвѣчать? сказала она.
— Вашей любовью, если вы можете дать ее мнѣ. Помните, что вы когда-то поклялись любить меня всегда.
Вы не должны напоминать мнѣ объ этомъ. Я была тогда ребенкомъ — негоднымъ ребенкомъ, прибавила она, улыбаясь: — и меня уложили въ постель за то, что я надѣлала въ тотъ день.
— Сдѣлайтесь опять ребенкомъ.
— Ахъ, еслибы я могла!
— И вы не дадите мнѣ другого отвѣта?
— Разумѣется, я должна вамъ отвѣтить. Вы имѣете право получить отвѣтъ. Лордъ Чильтернъ, я жалѣю, что не могу дать вамъ той любви, которой вы просите!
— Никогда?
— Никогда.
— Самъ ли я лично ненавистенъ вамъ, или то, что вы слышали обо мнѣ?
— Ничего для меня не ненавистно. Я никогда не упоминала о ненависти. Я всегда буду имѣть самое сильное уваженіе къ моему старому другу и товарищу въ играхъ. Но есть многое, что женщина должна сообразить, прежде чѣмъ она позволитъ себѣ такъ полюбить человѣка, чтобы согласиться сдѣлаться его женою.
— Позволить себѣ! Стало быть, это дѣло разсчета?
— Я полагаю, что и объ этомъ слѣдуетъ подумать, лордъ Чильтернъ.
Настало молчаніе, и рука мужчины наконецъ опустилась, такъ какъ не было отвѣтнаго пожатія. Онъ прошелся раза два по комнатѣ, прежде чѣмъ заговорилъ опять, а потомъ остановился прямо напротивъ нея.
— Я никогда болѣе не стану дѣлать вамъ предложенія, сказалъ онъ.
— Это будетъ лучше, отвѣчала она.
— Въ преслѣдованіи дѣвушки мужчиной есть что-то неблагородное. Скажите Лорѣ, что все кончено и что она можетъ сказать объ этомъ моему отцу. Прощайте.
Тогда она протянула ему руку, но онъ не взялъ ее — вѣроятно, не видалъ — и тотчасъ ушелъ изъ комнаты и изъ дома.
— А все-таки я думаю, что вы любите его, говорила разсерженная лэди Лора своей пріятельницѣ, когда онѣ разсуждали объ этомъ тотчасъ послѣ ухода лорда Чильтерна.
— Вы не имѣете права говорить это, Лора.
— Я имѣю право вѣрить тому, что нахожу, и вѣрю этому. Я думаю, что вы любите его и что у васъ не достаетъ мужества попытаться спасти его.
— Развѣ женщина обязана выходить за человѣка, если она любитъ его?
— Да, она обязана, пылко отвѣчала Лора, сама не думая о томъ, что говоритъ: — если только она убѣждена, что и она также любима.
— Несмотря па характеръ этого человѣка? Каковы бы ни были обстоятельства? Должна ли она это сдѣлать, когда ей не совѣтуютъ ея друзья? Если такой бракъ будетъ неблагоразуменъ?
— Благоразуміе можно преувеличить, сказала лэди Лора.
— Это правда. Конечно, благоразуміе преувеличивается, если женщина выходитъ замужъ изъ благоразумія, а не по любви.
Вайолетъ не имѣла намѣренія этими словами нападать на свою пріятельницу — она даже не думала въ эту минуту о благоразуміи, заставившемъ Лору выйти за Кеннеди; но Лора тотчасъ почувствовала, что въ нее была брошена стрѣла, уязвившая ее.
— Мы ничего не выиграемъ, сказала она: — если дойдемъ до личностей другъ противъ друга.
— У меня не было этого въ виду, Лора.
— Я полагаю, что всегда трудно, сказала лэди Лора: — судить о мысляхъ другого. Если я сказала что-нибудь суровое о вашемъ отказѣ моему брату, я беру это назадъ. Я только желаю, чтобы могло быть иначе.
Когда лордъ Чильтернъ вышелъ изъ дома сестры, онъ отправился по грязи и слякоти въ одну таверну, которую часто посѣщалъ, по близости Ковентгардена, и тамъ оставался цѣлый день и вечеръ. Къ нему пришелъ какой-то капитанъ Клёттербукъ и обѣдалъ вмѣстѣ съ нимъ. Онъ ничего не говорилъ капитану Клёттербуку о своемъ горѣ, по капитанъ могъ примѣтить, что онъ былъ огорченъ.
— Выпьемъ еще бутылку шампанскаго, сказалъ капитанъ, когда обѣдъ почти кончился: — только шампанское можетъ оживить унылый духъ.
— Спросите что хотите, сказалъ лордъ Чильтернъ: — но я выпью грогъ.
— Грогъ непріятенъ тѣмъ, что скоро надоѣдаетъ, замѣтилъ капитанъ.
Лордъ Чильтернъ все-таки отправился въ Питерборо на слѣдующій день съ раннимъ поѣздомъ и ѣздилъ на своей знаменитой лошади Сорви-Голова такъ хорошо на знаменитой скачкѣ, что молодой Пайлисъ — изъ дома Пайлисъ, Сарснетъ и Гингэмъ — предлагалъ триста фунтовъ за эту лошадь.
— Она не стоитъ больше пятидесяти, сказалъ лордъ Чильтернъ.
— Но я даю вамъ триста, возразилъ Пайлисъ.
— Вы не могли бы и ѣздить на ней, еслибъ купили, сказалъ лордъ Чильтернъ.
— О! не могъ бы? сказалъ Пайлисъ.
Но Пайлисъ не продолжалъ этого разговора, а только сказалъ своему пріятелю Грогрэму, что этотъ рыжій дьяволъ Чильтернъ былъ пьянъ какъ лордъ.
Глава XX. Пренія о баллотировкѣ
Финіасъ занялъ свое мѣсто въ Парламентѣ съ трепетомъ сердца въ тотъ вечеръ, когда должны были происходить пренія о баллотировкѣ. Оставивъ лорда Чильтерна, онъ отправился въ свой клубъ и обѣдалъ одинъ. Трое или четверо человѣкъ подходили говорить съ нимъ, но онъ не могъ разговаривать съ ними непринужденно и даже не совсѣмъ понималъ, что они говорили ему. Онъ собирался сдѣлать то, чего онъ очень желалъ достигнуть, но одна мысль о чемъ приводила его въ ужасъ. Быть въ парламентѣ и не говорить, было бы, по его мнѣнію, безславной неудачей. Онъ даже не могъ оставаться на своемъ мѣстѣ, если не будетъ говорить. Его посадили тутъ за тѣмъ, чтобы онъ говорилъ. Онъ будетъ говорить. Разумѣется, онъ будетъ говорить. Онъ еще мальчикомъ былъ замѣчательнымъ ораторомъ. А между тѣмъ въ эту минуту онъ не зналъ, что онъ ѣстъ, баранину или говядину, и кто стоитъ напротивъ него и разговариваетъ съ нимъ, такъ боялся онъ пытки, которую приготовлялъ для себя. Отправляясь въ парламентъ послѣ обѣда, онъ почти рѣшилъ, что хорошо было бы уѣхать изъ Лондона съ почтовымъ поѣздомъ. Ему было холодно, когда онъ шелъ, и платье какъ будто неловко сидѣло на немъ. Когда онъ повернулъ въ Уэстминстеръ, онъ пожалѣлъ, зачѣмъ не остался съ мистеромъ Ло. Онъ думалъ, что могъ бы очень хорошо говорить въ судѣ и научился бы той самоувѣренности, которой теперь такъ ужасно въ немъ недоставало. Однако теперь было слишкомъ поздно думать объ этомъ. Онъ могъ только войти и сѣсть на свое мѣсто.
Онъ вошелъ и сѣлъ, и комната показалась ему таинственно огромна, какъ будто скамейки стояли надъ скамейками, а галлереи возвышались надъ галлереями. Онъ такъ давно былъ въ парламентѣ, что лишился того первоначальнаго страха, который внушаетъ и ораторъ, и рядъ министровъ, и вся важность этого мѣста. Въ обыкновенныхъ случаяхъ онъ могъ входить и выходить, и спокойно шептаться съ своимъ сосѣдомъ. Но теперь онъ прямо шелъ къ скамейкѣ, на которой сидѣлъ, и началъ повторять про-себя свою рѣчь. Онъ дѣлалъ это цѣлый день, несмотря на всѣ усилія прогнать воспоминаніе объ этомъ.