е люди. Герцогъ Омніумъ почти обѣщалъ пріѣхать. Еслибъ она могла угостить обѣдомъ герцога Омніума, тогда она достигла бы всего.
Но герцога Омніума не было на этотъ разъ. Въ это время герцога Омніума, разумѣется, не было въ Лондонѣ. Но лордъ Фаунъ былъ тутъ, нашъ старый пріятель Лоренсъ Фицджибонъ, который оставилъ свое мѣсто въ колоніальномъ департаментѣ, были мистеръ и мистриссъ Бонтинъ. Вмѣстѣ съ нашимъ героемъ это было все общество. Никто не сомнѣвался ни минуты, какому источнику Бонтинъ былъ обязанъ этимъ обѣдомъ. Мистриссъ Бонтинъ была хороша собой, могла разговаривать, была достаточно прилична и не хуже всякой другой женщины могла способствовать къ тому, чтобы мадамъ Гёслеръ стала въ обществѣ на хорошей ногѣ. Мужчины не оставались у мадамъ Гёслеръ за обѣдомъ послѣ ухода дамъ, такъ что обѣ женщины не могли надоѣсть другъ другу. Мистриссъ Бонтинъ понимала очень хорошо, что ее приглашаютъ не для того, чтобы разговаривать съ хозяйкой, и была готова, какъ всякая другая женщина, быть любезной съ мужчинами, которыхъ она встрѣчала за столомъ мадамъ Гёслеръ. Такимъ образомъ мистеръ и мистриссъ Бонтинъ довольно часто обѣдали въ Парковомъ переулкѣ.
— Теперь намъ остается только ожидать этого ужаснаго человѣка Фицджибона, сказала мадамъ Гёслеръ, здороваясь съ Финіасомъ. — Онъ всегда опаздываетъ.
— Какой ударъ для меня! сказалъ Финіасъ.
— Нѣтъ — вы всегда приходите во-время. Но есть граница, за которою во-время кончается, а постыдное опаздываніе тотчасъ начинается. Но вотъ онъ.
Когда Лоренсъ Фицджибонъ вошелъ въ комнату, мадамъ Гёслеръ позвонила и велѣла подавать обѣдать. Финіасъ сидѣлъ между хозяйкой и Бонтиномъ, а лордъ Фаунъ по другую сторону мадамъ Гёслеръ. Только что сѣли за столъ, какъ кто-то сказалъ, что лордъ Брентфордъ примирился съ сыномъ. Финіасъ зналъ, что этого еще быть не могло; оно дѣйствительно такъ и было; хотя отецъ уже получилъ письмо сына, но Финіасъ не хотѣлъ ничего говорить о лордѣ Чильтернѣ.
— Какъ это странно, сказала мадамъ Гёслеръ: — что у васъ въ Англіи отцы такъ часто ссорятся съ сыновьями.
— Скажите лучше, какъ часто въ Англіи сыновья ссорятся съ отцами, сказалъ лордъ Фаунъ, который былъ извѣстенъ своимъ уваженіемъ къ пятой заповѣди.
— Это все происходитъ отъ майоратства и первородства и старинныхъ англійскихъ предразсудковъ, продолжала мадамъ Гёслеръ. — Кажется, вы дружны съ лордомъ Чильтерномъ, мистеръ Финнъ?
— Они оба мои друзья, сказалъ Финіасъ.
— Ахъ, да! но вы… вы съ лордомъ Чильтерномъ когда-то сдѣлали что-то странное. Кажется, была какая-то тайна?
— Теперь уже это не тайна, сказалъ Фицджибонъ.
— Это было насчетъ одной дамы, не такъ ли? шепнула мистриссъ Бонтинъ своему сосѣду.
— Я ничего не могу сказать объ этомъ, сказалъ Фицджибонъ: — но не сомнѣваюсь, что Финіасъ вамъ разскажетъ.
— Я не вѣрю этому о лордѣ Брентфордѣ, сказалъ Бонтинь. — Я знаю, что Чильтернъ былъ въ Лофлинтерѣ три дня тому назадъ, а вчера былъ въ Лондонѣ проѣздомъ въ то мѣсто, гдѣ онъ охотится. Графъ въ Сольсби. Чильтернъ поѣхалъ бы вѣ Сольсби, если это была правда.
— Это все зависитъ отъ того, выйдетъ ли за него миссъ Эффингамъ, сказала мистриссъ Бонтинъ, смотря на Финіаса.
Такъ какъ за столомъ было два обожателя Вайолетъ Эффингамъ, то разговоръ становился непріятно личнымъ. Причина дуэли въ Бланкенбергѣ была извѣстна почти всѣмъ, а ухаживаніе лорда Фауна также видѣли всѣ. Онъ теперь могъ бы держать себя лучше чѣмъ Финіасъ, даже еслибъ онъ былъ влюбленъ не менѣе его, потому что онъ не зналъ еще роковую истину. Но онъ не могъ выслушать равнодушно слова мистриссъ Бонтинъ.
— Можно бы пожалѣть о всякой дѣвушкѣ, которая сдѣлала бы это, сказалъ онъ: — Чильтернъ послѣдній человѣкъ на свѣтѣ, которому я пожелалъ бы ввѣрить счастье дорогой мнѣ женщины.
— Чильтернъ очень хорошій человѣкъ, сказалъ Лоренсъ Фицджибонъ.
— Немножко сумасброденъ, сказала мистриссъ Бонтинъ.
— И у него никогда нѣтъ ни шиллинга въ карманѣ, прибавилъ ея мужъ.
— Я считаю его просто сумасшедшимъ, сказалъ лордъ Фаунъ.
— Я такъ желала бы познакомиться съ нимъ! сказала мадамъ Гёслеръ: — я люблю сумасшедшихъ и тѣхъ, у кого нѣтъ ни шиллинга въ карманѣ, и немножко сумасбродныхъ. Не можете ли вы привести его ко мнѣ, мистеръ Финнъ?
Финіасъ не зналъ, что ему сказать и какъ раскрытъ ротъ, чтобы не выказать своего огорченія.
— Я буду очень радъ пригласить его, если вы желаете, сказалъ онъ, какъ будто этотъ вопросъ былъ сдѣланъ серьёзно: — но я теперь не такъ часто, какъ прежде, вижусь съ лордомъ Чильтерномъ.
— Вы не вѣрите, что Вайолетъ Эффингамъ приняла его предложеніе? спросила мистриссъ Бонтинъ.
Онъ помолчалъ съ минуту, а потомъ отвѣтилъ глубоко-торжественнымъ голосомъ, съ серьезностью, которую не въ состояніи былъ преодолѣть:
— Она приняла.
— Вамъ это извѣстно? спросила мадамъ Гёслеръ.
— Да, мнѣ это извѣстно.
Еслибъ кто-нибудь сказалъ ему заранѣе, что онъ объявитъ объ этом во всеуслышаніе за столомъ мадамъ Гёслеръ, онъ сказалъ бы, что это невозможно. Онъ сказалъ бы, что ничто не заставитъ его говорить о Вайолетъ Эффингамъ въ настоящемъ расположеніи его духа и что онъ отрѣзалъ бы скорѣе языкъ, чѣмъ заговорилъ бы о ней, какъ о невѣстѣ своего соперника. А теперь онъ объявилъ всю правду о своемъ несчастьи, о своей неудачѣ. Ему хорошо было извѣстно, что всѣ присутствующіе знали, почему онъ дрался на дуэли въ Бланкенбергѣ — всѣ, можетъ быть только за исключеніемъ лорда Фауна. Онъ чувствовалъ, что сообщая это извѣстіе о лордѣ Чильтернѣ, онъ покраснѣлъ до ушей и что голосъ его былъ страненъ. Но когда ему былъ сдѣланъ прямой вопросъ, онъ не могъ не отвѣтить прямо. Онъ намѣревался отвѣтить какой-нибудь двусмысленностью или шуткой, но это ему неудалось. Въ эту минуту онъ былъ способенъ сказать только правду.
— Я этому не вѣрю, сказалъ лордъ Фаунъ, который также забылся.
А я вѣрю, если это говоритъ мистеръ Финнъ, сказала мистриссъ Бонтинъ, которой нравилось замѣшательство, возбужденное ею.
— Но кто могъ сказать вамъ, Финнъ? спросилъ Бонтинъ.
— Его сестра, лэди Лора.
— Стало-быть, это должно быть справедливо, сказала мадамъ Гёслеръ.
— Это совершенно невозможно, сказалъ лордъ Фаунъ: — мнѣ кажется, я могу сказать, что это невозможно. А если это правда, то это самое постыдное дѣло. Все ея состояніе будетъ промотано. Лордъ Фаунъ, дѣлая свое предположеніе, выказалъ себя необыкновенно щедрымъ относительно брачнаго контракта.
Нѣсколько минутъ послѣ этого Финіасъ не сказалъ ни слова и разговоръ вообще былъ не такъ живъ и интересенъ, какъ это обыкновенно бывало на обѣдахъ мадамъ Гёслеръ. Мадамъ Гёслеръ сама совершенно понимала положеніе нашего героя. Она не поощрила бы вопросовъ о Вайолетъ Эффингамъ, еслибъ думала, что они доведутъ до подобнаго результата, и теперь она старалась завести другой разговоръ. Наконецъ ей это удалось и черезъ нѣсколько времени Финіасъ былъ способенъ разговаривать. Онъ выпилъ три рюмки вина и пустился въ политику, воспользовавшись первымъ удобнымъ случаемъ противорѣчить лорду Фауну. Лоренсъ Фицджибонъ, разумѣется, былъ того мнѣнія, что министерство долго не останется. Послѣ того, какъ онъ оставилъ министерство, министры надѣлали ужасныхъ ошибокъ, и онъ говорилъ о нихъ такъ, какъ могъ бы говорить о нихъ врагъ.
— Однако, Фицъ, сказалъ Бонтинъ: — вы прежде такъ твердо поддерживали министровъ.
— Могу увѣрить васъ, что теперь я понялъ мое заблужденіе, отвѣчалъ Лоренсъ.
— Я всегда примѣчаю, сказала мадамъ Гёслеръ: — что когда вы, господа, подадите въ отставку, что обыкновенно дѣлаете по самымъ пустымъ причинамъ, вы становитесь самыми горькими врагами. Да, я начинаю понимать, какимъ образомъ идетъ политика въ Англіи.
Все это было довольно непріятно для Лоренса Фицджибона, но онъ былъ свѣтскій человѣкъ и перенесъ это лучше, чѣмъ Финіасъ свое пораженіе.
Вообще обѣдъ не удался и мадамъ Гёслеръ это понимала. Лордъ Фаунъ, послѣ того, какъ Финіасъ опровергнулъ его мнѣніе, почти не раскрывалъ рта. Самъ Финіасъ говорилъ слишкомъ много и слиткомъ громко, а мистриссъ Бонтинъ, которой хотѣлось льстить лорду Фауну, противорѣчила Финіасу.
— Я сдѣлала ошибку, говорила впослѣдствіи мадамъ Гёслеръ: — пригласивъ четырехъ членовъ парламента, занимавшихъ мѣста въ министерствѣ. Теперь я никогда не буду приглашать двухъ членовъ парламента за одинъ разъ.
Она это сказала мистриссъ Бонтинъ.
— Милая мадамъ Максъ, отвѣчала мистриссъ Бонтинъ: — вы не должны только приглашать двухъ претендентовъ на руку одной молодой дѣвицы.
Въ гостиной мадамъ Гёслеръ успѣла остаться на три минуты одна съ Финіасомъ Финномъ.
— Итакъ это правду вы сказали, другъ мой? спросила она.
Голосъ ея былъ жалобенъ и нѣженъ, а глаза выражали сочувствіе. Финіасъ почти чувствовалъ, что еслибъ они были совсѣмъ одни, онъ могъ бы разсказать ей все и плакать у ея ногъ.
— Да, сказалъ онъ: — это правда.
— Я никогда въ этомъ не сомнѣвалась послѣ того, какъ сказали вы. Могу я осмѣлиться сказать, что я желала бы, чтобъ было совсѣмъ иначе?
— Теперь слишкомъ поздно, мадамъ Гёслеръ. Разумѣется, мужчина дуракъ, когда онъ обнаруживаетъ свои чувства въ такомъ отношеніи. Дѣло въ томъ, что я услыхалъ объ этомъ передъ тѣмъ, какъ собирался сюда, и хотѣлъ-было послать къ вамъ извиниться. Я жалѣю, зачѣмъ этого не сдѣлалъ.
— Не говорите этого, мистеръ Финнъ.
— Я представилъ изъ себя такого осла!
— По моему мнѣнію, вы держали себя такъ, что это дѣлаетъ вамъ честь. Но еслибы я осмѣлилась подать вамъ совѣтъ, я сказала бы, чтобъ вы не говорили объ этомъ дѣлѣ такимъ образомъ, какъ будто оно лично касалось васъ. Въ нынѣшнемъ свѣтѣ безславно только одно — признаваться въ своей неудачѣ.
— А я потерпѣлъ неудачу.
— Но вы не должны въ этомъ сознаваться, мистеръ Финнъ. Я знаю, что мнѣ не слѣдовало говорить это вамъ.
— Напротивъ, я глубоко обязанъ вамъ. Теперь я уйду, мадамъ Гёслеръ, такъ какъ не желаю выйти вмѣстѣ съ лордомъ Фауномъ.