— Следя за Давидом Коссинским, который напал на двукратного чемпиона мира по дзюдо Олега Москвина, требуя сдачи проб крови…
— Ну и как, взял? — подал реплику Макс.
— Ну, допустим, взял. Подумаешь! Москвин ничуть не встревожился: он строгий противник допинга. Чего ему скрывать-то? Даже каплями в нос не пользуется, потому что в них может быть эфедрин. Мы с ним потом за жизнь побазарили… Так, в общем, я не о Москвине…
— А о Коссинском.
— И даже не о Коссинском, а о том, куда он повез пробы. Вот, смотрите: метро «Перово», Зеленый проспект, а тут, как свернешь, сразу здоровенный серо-бетонный заборище, вроде как у крематория или хуже. За этим самым заборищем — наркологическая клиника. Туда наши «спортивные старички» ездят и с пробами, и так просто — скорее всего, получать зарплату за свой нелегкий, но доблестный труд.
— Еще и за город ездят, — вмешался Коля Щербак, тоже, очевидно, принимавший участие в разрисовывании карты. — В Малаховку. Ох и трудно было их отследить!
— Тоже мне — трудно, — насмешливо прищурился Алексей Петрович. — Болтай еще! Старички — они же, будто дети, доверчивые…
— Доверчивые? — Дениса наконец прорвало: он поднялся со своего места, нависая над подчиненными. — А правда, почему бы и не быть доверчивым тому, кто уверен, что делает благое, честное дело? Но ведь они и впрямь его делают!
— Денис, — ошеломленно спросил от лица всех остальных глориевцев Голованов, — ты это о чем?
— Да все о том! Допустим, супруги Мурановы и их друзья помогают выявить спортсменов, принимающих анаболики. Но кто же, спрашивается, виновен в приеме анаболиков — неужели Мурановы? Или все-таки врачи и тренеры, которые подталкивают своих подопечных гробить здоровье во имя рекордов? Для человека, хоть сколько-нибудь способного к логическому мышлению, ответ очевиден. У нас, глориевцев, с логическим мышлением все в порядке, иначе мы бы здесь сейчас не работали. Так на чьей же мы стороне — заказчиков или своей совести?
— Кх-гм, — скептически откликнулся на этот крик благородной души Алексей Петрович, — по-твоему, Денис, надо предоставить «Дельте» все условия, чтобы она и дальше была эдаким, вроде получается, санитаром спортивного леса?
Макс обиженно шевелил в бороде пухлыми маслеными губами. Ну вот, так хорошо все сложилось, зачем обязательно ругаться? Радоваться нужно! И чай пить… В горле уже пересохло без горячего.
— А зачем обязательно противопоставлять? — осенила светлая мысль Агеева. — Заказчик сам по себе, совесть сама по себе… То есть я, тьфу, не очень гладко выразился. Я хотел сказать, что Аллочка Лайнер пожелала установить имена агентов лаборатории «Дельта», которые бесцеремонно берут пробы крови у спортсменов? Пожалуйста; глориевцы не только узнали их имена, но даже кое с кем за ручку лично здоровкались. Алла Лайнер любопытствовала узнать, что это за «Дельта» такая и где она находится? Сделано! Так что гонорар мы отработали. А что касается прочего, мы сами себе короли.
— Ты считаешь, Филипп Кузьмич, — безнадежно вздохнул Денис, — что мы по собственной инициативе, не ожидая никаких денег, должны взяться за расследование дела о распространении анаболиков?
— А мы за него уже взялись! — торжествующе провозгласил Агеев. — У меня, пока я ковылял за Наденькой Кораблиной, скопился замечательный материал криминального характера. Все эти явки, фамилии и фирмы я, что называется, взял на карандаш. И у других наших ребят, как я понял еще до совещания, много чего на душе наболело насчет анаболиков…
Лицо Дениса прояснилось. Ну где еще сыщешь таких неподражаемых сотрудников? Которые могут нахамить начальнику, могут не поддержать его решения, но искренне болеют за него и в трудную минуту обязательно найдут выход! Да, решено: «Глория» выведет на чистую воду тех, кто травит спортсменов.
Но с кем поделиться сведениями? Абы с кем — опасно. Оставалось привлечь старые знакомства и обратиться к дяде Сане Турецкому. Он не обманет и не предаст.
25
Шесть разной высоты, но однотипных серых корпусов в нескольких кварталах от Зеленого проспекта, обнесенных высоким каменным забором, нечасто привлекали внимание посторонних. Те, кого случайно занесло в этот район, не находили в торчащих из-за забора зданиях ничего архитектурно выдающегося и равнодушно обходили их стороной. А те, кому судьба определила проживать поблизости, в блочных домах схожего вида, тоже корпусами не интересовались, поскольку знали, что в них раньше помещалась психиатрическая больница с дневным стационаром, а в последние годы — наркологическая клиника. Это сомнительное соседство не беспокоило местных жителей: при железных воротах несли вахту вооруженные охранники, а преодолеть забор могли разве что наркоманы-скалолазы, располагающие полным альпинистским оборудованием. А таких наркоманов в клинике, понятное дело, не держат.
За забором открывался вид на геометрически расчерченные дорожки, вымощенные щербатой каменной плиткой. Дорожки связывали лечебные корпуса со служебными, причем между ними была налажена бойкая, активно функционирующая связь. Из кухни — двухэтажного домика, пропитанного ароматами кислой капусты, — трижды в день развозили по корпусам тележки, заполненные алюминиевыми баками, в которых что-то болотисто хлюпало и переливалось. В другой двухэтажный домик — патологоанатомическое отделение — с периодичностью примерно раз в месяц, а то и реже везли на каталке груз, прикрытый белой простыней. В административный корпус, содержавший в себе также приемпокой и находившийся несколько на отшибе, вблизи ворот, время от времени забегали сотрудники; отсюда медленно шли в сопровождении санитаров новопоступившие пациенты — неся при себе минимум дозволенных вещей, с вытянутыми лицами, толком не знавшие, чего ожидать от этого места, а потому настроившиеся на самое худшее.
И еще имелся на территории один маленький, но часто посещаемый корпус. Он содержал лабораторные службы. В любой больнице лабораторные методы исследования необходимы в повседневной работе, но что касается наркологической клиники, постоянно проводимые здесь анализы мочи, крови и, случается, спинномозговой жидкости требуют особенно большого количества сотрудников и дорогостоящего материального оснащения. Так что лаборатория клиники возле Зеленого проспекта по части профессионализма находилась на высоте. Кабинеты корпуса, значившегося в клинике под номером три, были нафаршированы сотрудниками, и никто не прохлаждался без дела.
В любом обитаемом здании, безразлично, служебном или жилом, по прошествии определенного отрезка времени скапливается куча хлама — более или менее крупных предметов, которые никогда не найдут себе применения, но выбросить их по тем или иным причинам не поднимается рука. В третий корпус — так уж исторически сложилось — врачи стаскивали все бесполезные подарки, приносимые вылеченными больными; дары полезные или ценные они, разумеется, оставляли себе, а всяческие причудливые сувениры вручали лаборантам, как бы желая вознаградить их за доблестный и незаметный труд. Особенно это касалось предметов творчества пациентов. Психологи этой высококлассной клиники поощряли в наркоманах и алкоголиках развитие способностей к рисованию, лепке, сочинению стихов, и порой таковые способности действительно выявлялись. Да еще с какой нечеловеческой силой! В частности, среди работников и посетителей лаборатории прославилось одно полотно, точнее, ватманский лист, покрытый акварельными красками. Едва взглянув на этот шедевр, медики в испуге зажмурились; взглянув вторично, попристальнее, сочли за лучшее признать: «Да-а, сильно!» — и тут же свернуть шедевр в трубочку, перетянуть резинкой и забросить на шкаф в коридоре, где уже пылились в таком же виде пришедшие в негодность таблицы нормальных лабораторных показателей и дряхлые графики дежурств.
Картина изображала покрытую выпуклой серой кремлевской брусчаткой площадь под бесконечным черным небом, лишенным звезд и луны. Посреди площади возвышалась зеленоватая рюмка, в которую каким-то чудом была втиснута человеческая голова. Вопреки тому, что туловища к ней не прилагалось, голова выказывала несомненные признаки жизни: рот ее был перекошен отчаянием, а глаза панически расширены. И было от чего! Из дальних углов площади приближались, с неба пикировали твари невообразимых форм и очертаний, но все они выглядели одинаково зловещими и безжалостными. Одни походили на гибриды людей и насекомых, другие — на предметы домашнего обихода, вдруг получившие способность двигаться, третьи — на бесформенные сгустки ускользающего потустороннего тумана… Алкогольный психоз (а по-простому белая горячка) сотворил из безымянного пациента, не оставившего на своем творении даже подписи-загогулины, художника, близкого по духу Гойе, Босху и Дали. Самый тупой, невосприимчивый, лишенный нервов зритель признал бы: здорово нарисовано, но долго смотреть на это не захочется. А то, чего доброго, свихнешься!
Тем более своеобразными представлялись вкусы группы лаборантов, которые не только раскопали эту высокохудожественную пакость в завалах макулатуры на шкафу, но и украсили ею изнутри дверь своего кабинета, размещавшегося в конце коридора на втором этаже, в закутке-аппендиксе, обвивавшем полукругом лестничную площадку запасного выхода.
Эта группа вообще отличалась определенными странностями. Прежде всего, к лабораторному отделению наркологической клиники она не относилась и, соответственно, зарплату получала где-то на стороне. Кроме того, работала она согласно какому-то своему, необыкновенному распорядку. То кабинет простаивал запертым на протяжении дней и даже недель, то вдруг лаборанты скопом являлись и вкалывали с утра до ночи. Набивалось их в комнатушку столько, что дверь держали открытой — терроризируя пробегающий мимо персонал горячечными видениями талантливого алкоголика. С обычными, «наркологическими», лаборантами обитатели аппендиксного кабинета не общались, да те и не напрашивались на всяческие «ля-ля тополя», удовлетворясь объяснением, что эта группа ведет международные научные разработки. Неизвестно, кем был пущен этот слух, но он походил на правду, потому что в лабораторию по очереди наведывались два иностранца: один — худой, рыжеватый, другой — смуглый толстяк в очках со сложными линзами. Худой вечно улыбался, причем все его лицо собиралось складками, как пустой желтый мешочек, толстяк был неприветлив, погружен в себя и суров. Оба не проявляли ни малейшего намерения поделиться с простыми работниками лаборатории секретом, чем это они тут занимаются.