Автоген все же не потребовался: ключи от подвала обнаружились у секретарши нотариуса, благовоспитанной и, судя по поведению, очень законопослушной девушки, которой Ахметов напрасно строил жуткие рожи. Спустившись по лестнице и открыв пресловутыми ключами уйму замков, оснащавших подвальную дверь, Галя и Зайчик в сопровождении двух понятых (ими оказались представители редакции рыболовного журнала) не сразу отыскали выключатель. В темноте Галя наступила на что-то хрусткое и шуршащее. Зато когда вспыхнул свет, майор Зайчик со свистом втянул в себя воздух, чтобы восхищенно выдохнуть:
— Клондайк!
Подвал сверкал, как пещера Аладдина. Сверканием он был обязан отчасти свеженькому целлофану, обволакивавшему целые упаковки пластмассовых и картонных коробок, отчасти блеску флаконов, которые высыпались из одной такой вскрытой коробки вблизи входа — и попались Гале под ноги.
— Метандростенолон… ретаболил… — сквозь целлофан разбирал до боли знакомые ему названия Зайчик. — Тестостерона пропионат… нандолона деканоат… Галочка, ты топчешься в долларах… Станоцолол… метадиенон…
Когда они поднялись наверх, Яковлев доложил, что нотариус пытался сбежать через окно мужского туалета.
— Как я его понимаю, — весело прокомментировал майор Зайчик.
38
«Что они мне ввели?» Терзаясь этим вопросом в ожидании действия снадобья, щедро впрыснутого злым доктором Айболитом, Гордеев не имел в виду химическую формулу или даже название: в фармакологии он безнадежно плавал. Его бы вполне устроило, если бы похитители хоть намекнули, какого эффекта они ожидают от этого крайне болезненного и небрежно сделанного укола. О существовании «наркотика правды» Гордеев был осведомлен, как и все добропорядочные обыватели, судящие о мире шпионских интриг по боевикам, но не имел информации относительно того, насколько этот наркотик распространен. «Нет, вряд ли такое законспирированное вещество попало в руки отморозкам, — утешал он себя. — Если бы они и впрямь располагали „наркотиком правды“, чего проще: ввести его мне сразу, едва я попал к ним в руки, узнать все, что надо, а потом пристрелить…» Боль в бедре становилась жарче, лекарство распространялось волнами по всему телу из этого пылающего очага. В голове, пальцах рук и ног возникло неистовое жжение, они начали пульсировать, разбухать, будто презервативы, в которые вливают воду, непрерывно вливают и вливают, добиваясь, чтобы они лопнули. По сравнению с этими чрезмерно раздавшимися конечностями туловище съежилось, точно гнилой усохший плод. Садисты! Сволочи! Если в их арсенале присутствуют анаболики, способные превратить женщину в мужчину, а заурядного мужчину — в раздутого буграми мускулов качка, почему не быть средствам, которые нормального человека могут превратить в достойного жалости уродца? За считаные минуты…
«Очнись, Юра! — скомандовал сам себе Гордеев. — За считаные минуты ничего произойти не может. Живой организм — не картинка на экране компьютера, которую легко растянуть и сжать. Такие изменения способен произвести только нож хирурга, и то, наверное, не меньше чем за год, потому что если сразу, человек бы умер. Это все тебе мерещится. Ну же, приди в себя! Мерещится, мерещится, мерещится…»
Голос разума подсказывал истину, но становился все тоньше, отодвигался на периферию, в то время как сознание Гордеева заполнялось нестерпимой болью происходящих с ним превращений, а происходили они наяву, вещно, зримо для других или только в его мозгу, значения не имело. Слово «мерещится» истончалось, извивалось, трансформировалось, пока не превратилось в «мерещицу» — тварь, похожую на щуку, но с жалом насекомого. Все становится кошмаром для помещенного в кошмар. Что это? Кто это? Адвокат Гордеев не узнавал своего привычного тела, он перетек в какого-то моллюска, выковырянного из раковины, в розовое склизкое приплюснутое создание, на которое вот-вот наступит рифленая подошва чьего-то вездехода-сапога. При этом голова разрасталась, ей становилось тесно под кирпичными сводами, она не выдерживала давления, распиравшего ее изнутри. Память подсказала, что похожие чувства Юра переживал в глубоком детстве, когда болел ветрянкой. Но тогда это был всего лишь горячечный бред, сквозь который пробивалась действительность — чашкой воды, рукой матери, прохладой градусника. Теперь же… все было… наяву!
Гордеев не имел представления, сколько времени протекло в этих судорогах, пока явь не прояснилась и не стала тем, чем была прежде: подвалом, жестким полом, комковатой подстилкой. Не слишком хорошо, но по сравнению с недавними пытками — тихая, умиротворяющая благодать. Судя по тому, что над гордеевским телом склонялся в прежней позиции доктор Айболит, окруженный тремя мордоворотами, прошло каких-нибудь пятнадцать минут, но, с другой стороны, пока Гордеев не пришел в себя, Айболит имел возможность отлучиться, попить чайку, даже поспать, оставив пациента на попечение охраны. В поисках утраченного времени Гордеев прислушался, стараясь услышать тиканье часов или позывные радиостанции, но его слуха достиг только монотонный звук, похожий на завывание. Ему потребовалось сосредоточиться, чтобы понять, что это воет он сам. Потрясенный неприятным открытием, Гордеев придушил на выходе из горла этот вой, но он не желал прекращаться, прорываясь в тяжелом дыхании сипением прохудившейся велосипедной камеры.
— Ну как, Юрий Петрович, — жизнерадостно предложил доктор Айболит, — будете говорить начистоту или продолжим наши игры? Отвечайте: зачем следили за Алоевым?
Способность Гордеева трезво мыслить, как оказалось, не подверглась разрушению. Юрий Петрович отдавал себе отчет, что он относительно невредим, что с телом его не произошло непоправимых изменений, что отвратительная галлюцинация — результат воздействия, скорей всего, наркотиков. Но это не меняло общей картины: если он и сейчас попробует задурить мозги своим похитителям очередной байкой, новая доза того же галлюциногенного вещества способна отправить его на тот свет. Пожалуй, бегство на тот свет — единственный пока что стопроцентно надежный способ выбраться из подвала, но прежде, чем им воспользоваться, надо перепробовать все остальные. А для этого требуется сказать алоевской шайке то, что они хотят.
И Юрий Петрович рассказал… Рассказал, конечно, не все и не в полном объеме, оставляя в стороне работу, проделанную Турецким и глориевцами, не давая бандитам зацепок, которые могли бы пустить эту работу насмарку. Рассказал, что является адвокатом вдовы убитого Павла Любимова, но, чтобы он смог представлять ее на суде, нужно, чтобы убийца был найден, а найти его так до сих пор и не удавалось. Случайно, отправляясь на отдых, Гордеев увидел на заправочной станции человека, соответствующего описанию, данному свидетелями убийства Любимова…
Айболит недоверчиво скривил на сторону рот, словно камбала, сделав свою малопривлекательную физиономию еще более отталкивающей:
— Случайно, говоришь? Я к тебе по-хорошему, а ты все ваньку валяешь?
Гордеев попал в затруднительное положение. В своей адвокатской практике он не раз сталкивался с тем, что голая, неподдельная правда — самая неправдоподобная штука на земле.
— Случайно, — настаивал он на своем. — Хоть на детекторе лжи меня испытайте, повторю то же самое. Сам удивляюсь, как это вышло. Знаете, как в поговорке: на ловца и зверь бежит…
— Это ты, стало быть, думал, что ловец — ты, зверь — Алоев. А получилось наоборот. Хе-хе… — Айболит смягчился, расположение духа его улучшилось. — А детектора лжи у нас нет. Без надобности. Ты на себе проверил, что нам и без детектора всю правду говорят.
— А я думал, есть, — поддержал шутливую атмосферу Гордеев, несмотря на то что ему было не до смеха. — Я-то думал, у вас тут технически оснащенная контора…
Тут же адвокат догадался, что по части шуток он перехватил — нечаянно угодил в точку, дотронулся до больного места. Лицо Айболита напряглось, сломанный нос точно окаменел.
— Какая контора?
— Ну, шайка ваша алоевская, — Гордеев чистосердечно гнул свою линию. — Организованное преступное сообщество иногда конторой называют. Слышали, наверное, песню: «Но как-то раз менты на хвост насели и всю контору разом замели»?
— Я много чего слышал. Я не вчера на свет родился. Что ты знаешь об Алоеве?
— О каком, сыне или отце? И о том, и о другом — мало. Отец — депутат Госдумы. Сын воевал, потерял пальцы на войне. Ну и относительно Павла Любимова…
— Кому-нибудь про Алоевых уже накапал?
— Никому! Откуда? Я бы и не успел…
— Он дэло гаварыт, слушай, — неожиданно один из охранников-мордоворотов принял сторону пленника. — Откуда бы он успэл?
Айболит запальчиво показал смелому охраннику мосластый волосатый кулак, и тот заткнулся. Неизвестно, какое место занимал тот, кого Гордеев произвольно окрестил Айболитом, в иерархии алоевской преступной группировки, но явно не одно из самых нижних.
— Для этого много времени не требуется. Звонок по мобиле — и крандец. Точно никому не сообщал?
Заверяя в своей искренности, Гордеев принужденно приложил руку к сердцу, на восточный манер. Этот жест стоил ему новых мучений: так долго остававшиеся связанными руки по-прежнему отчаянно болели и плохо слушались.
— А о «Фармакологии-1» кому сообщал?
— Никому. — Запасы театрализованной искренности иссякли, поэтому это «никому» прозвучало вяло и удрученно. — Впервые слышу. Никогда не подозревал, что на свете есть какая-то «Фармакология-1». И о фармакологиях с другими номерами тоже никогда не слыхал.
Вот теперь как будто бы все. Они добились от него, чего желали. Каков будет следующий шаг? Немедленно пустят в расход или оставят в живых, чтобы постараться извлечь из него дополнительные сведения? Гордеев ожидал, как решится его участь.
39
После того как тайны подвала оказались вскрыты, нотариус Ахметов больше не проявлял поползновений к побегу или самоубийству. По инерции он продолжал протестовать, обвинять продажное правосудие, подбрасывающее улики честным людям, требовать генпрокурора — но все это вяло, без прежнего огонька. Так же вяло, с потухшими, ставшими вмиг точно покрытые пеплом угольки, глазами он перенес тот факт, что генпрокурора ему не предъявили, а вместо этого водворили в камеру знаменитого Бутырского СИЗО, где, кроме него, парились еще примерно тридцать собратьев по ситуации. Слово «парились» не было изыском стиля: все они имели на себе минимум одежды, наподобие египетских рабов, так как жара, досаждавшая людям за стенами тюрьмы, здесь сгущалась, будто в сауне. На нижних нарах сидели, тесно примкнув друг к другу боками, точно в переполненном вагоне метро, на верхних спали, остальные занимали стоячие места. Располагавшиеся внизу предавались разным занятиям: одни разговаривали (от голосов в камере носился гул), другие ели, третьи точно обмерли, тупо уставясь в пространство; трое играли в карты, каким-то хитрым способом расположив их на коленях почти на весу, а один, ближайший к выходу, задрав голову и чуть закатив глаза с видом одновременно трагическим и придурковатым, о чем-то мечтал, созерцая пятнистый потолок. Возможно, в очертаниях пятен он искал ассоциации с чем-то знакомым и дорогим, навеки утраченным? Потолок, пострадавший, вероятно, от протечек сверху, не радовал своим видом, но стены были еще хуже: крашенные в несколько слоев тоскливой зеленой краской и в изобилии несущие следы жизнедеятельности прежних сидельцев. На этих стенах выцарапывали трогательные жалобы и крепчайшие ругательства. По ним художественно размазывали вытащенные из носа козявки. На них били мух, чьи усохшие трупики так и оставались висеть здесь в качестве охотничьих трофеев. Интерьер довершали примерно десяток черных носков, сушившихся на протянутой между нар веревочке, и груда бутылок из-под лимонада «Колокольчик», в основном пустых, придававших камере вид привала туристов.