Ремонт в квартире, совсем недавно принадлежавшей Васильку и Ольге Стадниковой, был сделан с фантастической скоростью. Даже не то что ремонт, квартиру перестроили по какому-то мгновенно сварганенному эксклюзивному проекту, и в ней разместился офис свежеобразованного фонда "Город", президентом коего стал генеральный директор продюсерской фирмы "Норд" Борис Гольцман.
О целях и задачах фонда Митя имел весьма смутное представление, поскольку весь процесс учреждения, регистрации и вселения в новый офис шел без него.
Собственно, Матвеев тоже не терял время даром. Он занимался проведением фестиваля видеоклипов, прибыль от которого сейчас и покоилась в его кейсе. Честно заработанная прибыль, милый сердцу "черный нал", который они с Гольцманом - автором идеи и гарантом безопасности мероприятия - спокойно поделили поровну.
Десятка ушла на взятки и на малую долю москвичей, которые помогали в устройстве мероприятия. Вообще, к радости и удивлению Мити, фестиваль прошел тихо, спокойно, совершенно без эксцессов и принес отличные деньги.
Причем не только Мите с Гольцманом. Совсем не им одним. Когда Митя начал прикидывать, сколько еще народу нагрело руки на этом деле, он сбился со счета, пытаясь оценить навар фирм, торговавших едой и напитками. Разумеется, это не считая буфета зала, заработавшего на фестивале больше, чем на любом из концертов самой популярной эстрадной звезды.
Вся акция заняла одну ночь, и, кажется, в городе ее вообще не заметили, хотя фестиваль проходил в одном из лучших залов, в самом центре города.
Рекламная кампания, по задумке Гольцмана, имела строго целевой характер, и вечером к месту фестиваля стали съезжаться дорогие иномарки. Посторонних не было - двадцатидолларовые билеты лучше любой милиции отсекли ненужный, безденежный контингент.
Фестиваль изначально был подан как светская вечеринка. В фойе зала разгуливал весь питерский бомонд, аккурат и заполнивший полуторатысячный зал, двери в который не закрывались во время всего показа, шедшего нон-стоп с десяти вечера до шести утра.
В фойе работали четыре стойки местного буфета и было бесчисленное множество лотков с закусками и напитками, большей частью алкогольными, продававшимися по ценам, значительно превышающим те, за которые эти же закуски и напитки можно было купить в другом месте и в другое время.
Митя до самого конца не мог понять, как это Гольцману удалось купить на подобную аферу всех респектабельных людей города на Неве.
Расходная часть, если сравнивать акцию с обычными концертами, которыми занималась фирма "Норд", была практически равна нулю. Концерты хоть и привычное дело, а все равно - такая возня! Здесь же не нужно было связываться с фирмами, дающими напрокат аппаратуру, отпала необходимость в сценическом свете, во всяких дымах-стробоскопах, не говоря уже о декорациях...
Последнее время артисты просто свихнулись на декорациях. Строили какие-то замки на сцене - не сами артисты, конечно, а их штатные художники. Режиссеры, с благословения продюсеров, наворачивали сумасшедшие конструкции, тяжеловесные и сложные в перевозке, и при этом накручивали такие сметы, что сама рентабельность концерта становилась весьма сомнительной.
Да еще пиротехника, экраны на сцене, где во время выступления стало принято крутить кино, лазеры, голография - что только не использовали отечественные попсушники, дабы хоть как-то удивить, завлечь зрителя на свой концерт, а скорее всего, истинная причина была совсем в другом. Просто каждый из них хотел казаться круче своих коллег.
Это было настоящее соревнование в затратах. Артисты хвастались в кулуарах друг перед другом - кто сколько заплатил за костюмы балета, во что обошлась пиротехника, сколько стоят декорации и сценический свет. Один выписал режиссера-постановщика своего шоу из Англии, другой - из Америки... Они даже жаловались друг другу - "ни хера, старик, не заработать стало, такие расходы, такие сумасшедшие расходы.." Но в этих словах всегда слышалась явная, нисколько не скрываемая гордость. Вот, мол, я какой, все у меня по-взрослому. Все у меня круто. Как на Бродвее. Как в Голливуде. Все как настоящее.
"Если бы они еще и пели по-настоящему, - думал Митя. - Если бы пели вживую, а то - позорище, одно слово..."
Звезды так называемого второго эшелона в расчет не брались. Всем было известно, что их концерты проходят под фонограмму, и все с этим смирились, так же как смирились с плохим звуком на рок-концертах, которые рокеры - и раскрученные, как "Машина Времени", и самые молодые - традиционно и принципиально играли с живым звуком.
Митя знал, как тяжело устраивать эти концерты, какая возня каждый раз начинается с аппаратурой. Казусы возникали постоянно, без этого в России, кажется, невозможно было обойтись. Даже на концерте великой, классической группы "Назарет" в "Октябрьском" во время исполнения последней песни, шедшей на бис, отказал усилитель, и его пришлось чинить прямо на сцене, под дружелюбный смех и замечания публики, купившей совсем недешевые билеты и ожидавшей качественного шоу. Группа сделала все, что могла, и вполне оправдала надежды фанатов, а вот аппаратура, как всегда, подвела. Техники бегали по сцене с отвертками и шнурами, а гитарист "Назарета" с виноватой улыбкой разводил руками.
Тяжело было с аппаратурой, все это знали, но в тех случаях, когда выступали рок-группы, Митя хотя бы понимал, ради чего горбатится, ругается с поставщиками, докупает что-то за деньги фирмы, а иногда и тратит часть собственной зарплаты, приобретая в последний момент исчезнувшие детали - те же шнуры или микрофонные стойки.
Больше всего его бесили претензии тех поп-артистов, которые выступали на страницах газет и журналов, честно смотрели в глаза зрителям с экранов телевизоров и говорили, что поют только вживую, без всяких фонограмм. Уж кто-кто, а Митя прекрасно знал цену всем их интервью и заявлениям.
Арадзе пел треть концерта "живьем", потом включалась фонограмма. Ну, с ним, положим, все ясно, Арадзе можно понять - что-то у него было с горлом, человек перенес несколько тяжелых операций на связках, уважительная, в общем-то, причина.
Предводитель отечественной поп-музыки, национальный секс-символ, золотой соловей российской эстрады Георгий Егоров со своей обаятельной, сверкающей улыбкой даже не спорил, поет он под "фанеру" или нет, а просто пожимал плечами - мол, что вы такое говорите, какая еще "фанера", знать не знаю никакой "фанеры", глупо даже подходить ко мне с такими словами. Этот черноволосый атлет с ангельским голосом, действительно, первые три песни пел "живьем" и под живое сопровождение своей группы. На четвертой песне включалась "минусовка", то есть фонограмма музыки, под которую Георгий честно пел в микрофон. А на седьмом произведении эта малина заканчивалась, и дальше, до конца, до биса шла уже чистая, милая сердцам промоутеров и исполнителей, родная совковая "фанера".
Зрители же, не ведая, что сценическое действо разделено на такие части, ни о чем не подозревали. Концерт начинался "живьем", это было слышно даже самому неискушенному и нетренированному уху. Фанаты Егорова толкали друг друга локтями и закатывали глаза - вот видите, вот слышите, наш кумир поет живьем, кто еще так сможет? К седьмой песне рассеивались последние сомнения, и внимание аудитории переключалось непосредственно на творческий акт, который Егоров учинял на сцене. Он, а точнее, режиссеры и продюсеры проекта довели концертные выступления своего артиста до гротеска, который, впрочем, вполне отвечал вкусам публики и принимался ею за высокохудожественное, со вкусом поставленное шоу.
Матвеев старался не ходить на эти представления, однако бывало, что по работе он не мог, не имел права отсутствовать в зале, и ему приходилось наблюдать все эти фонтаны огня, взрывы, клубы дыма, толпы балетных танцоров, носившиеся по сцене из одного портала в другой, чудовищные декорации, расцвеченные яркими лучами разноцветных прожекторов, лазерные пушки, водопады (настоящие водопады! Тонны воды вдруг обрушивались из-под колосников, создавая иллюзию какой-нибудь Ниагары)... Все это было тщательно отрепетировано, рассчитано, смонтировано, и вода текла ровно туда, куда нужно, чтобы не замочить артистов, языки пламени полыхали в предназначенных для них местах, а танцоры назубок знали сложную схему светящихся меток, прилепленных к линолеуму сцены, чтобы артисты видели, куда им наступать можно, а куда не следует, чтобы не угодил кто-нибудь ненароком в эпицентр пиротехнического взрыва или не сел в буквальном смысле слова в лужу.
Прежде Митя считал, что эталоном безвкусицы и сценической гигантомании на все времена останется ныне уже пожилой, но по-прежнему бодрящийся Андрей Панкратов, знаменитый еще с советских времен. Уже тогда он считался у пуританской отечественной публики "спорным" и "смелым".
Матвеев помнил этого артиста еще со школьных лет. Удивительно долгой была карьера Панкратова и отличалась удивительным постоянством. Он не менял стиль, как Раиса Неволина, не делал себе татуировку, заплатив за нее бешеные деньги, которые многим честным россиянам могли только присниться, и, рассказав эту историю всему миру (Егоров - о, вот это событие, сделал себе в Америке татуировку, как настоящий экстремал, тысячу американских долларов заплатил за удовольствие, все столичные и провинциальные газеты немедленно сообщили эту новость благодарным читателям), не устраивал громких скандалов и публичных бракоразводных процессов.
Как и десять, и пятнадцать лет назад, Панкратов скакал по сцене зайчиком, причем, по личному мнению Матвеева, довольно неуклюже скакал, непрофессионально. Пел свои песни, ни одна из которых, кроме самой первой, спетой еще в далекие семидесятые (что-то такое про мокрый город), не задерживалась в памяти. И тем не менее, взяв упорством и постоянством, Панкратов занял свое место в золотом фонде российской эстрады.
Митя, учась в своем институте, и вообразить не мог, что через десять лет он будет сам устраивать концерты Панкратову. Перестал существовать Советский Союз, прогрохотал путч, менялись президенты, менялась экономика, менялись деньги, меняли названия улицы и города, и только Панкратов оставался неизменным. Как он пел про слякотный мегаполис в семьдесят седьмом, так сейчас пел про Голливуд - с теми же интонациями, с теми же танцами, в костюмах такого же точно покроя, как и раньше. Волосы Панкратова были все той же длины и густоты, не говоря уже о том, что ни намек