Я помедлил и — до сих пор не знаю, что подтолкнуло меня на это — двинулся в сторону гостиной. Через полуоткрытую дверь я видел, что происходит в комнате. Дэни стояла, понурив голову, пока мама отчитывала её.
Дэни была стройной, миниатюрной, ростом 155 сантиметров. Ее тёмные волосы в те годы были длинные, до середины спины. За последний год у меня была возможность наблюдать, как у Дэни появилась роскошная взрослая фигура с округлыми формами. На ней была школьная одежда (которая ей, похоже, в то день не понадобилась) — белая блузка и синий джемпер, и синяя юбка, покрывающая её гладкие бедра примерно на половину, и белые носки.
Внезапно тетя схватила Дэни и нагнула её так, что мне стала видна ее попка. Этот кадр навсегда остался в моей памяти. Дэни выглядела такой хрупкой и беззащитной. Затем, к моему удивлению, тетя задрала её юбку выше талии, и мне представился вид ее белоснежных трусиков, обтягивающих ее миленький задик. Я до этого видел Дэни в купальнике, но сегодняшнее зрелище меня неимоверно возбудило.
Тетя подняла руку и опустила со звонким шлепком на трусики Дэни, на что та хныкнула. Я стоял и не мог двинуться с места. Эта была секунда, с которой начался отсчет моему интересу к шлёпанью.
Шлёп, шлёп, шлёп. Еще три удара, и Дэни стала извиваться, но тётина рука крепко держала её спину, не позволяя Дэни разогнуться. Она попробовала вилять попой, но тетины шлепки приземлялись каждый раз точно в цель.
После пяти шлепков Дэни плакала — я слышал, как она ловила ртом воздух и всхлипывала между ударами. Потом она завизжала:
— Хватит, мама, пожа… пожалуйста. Я больше не могу.
Шлёп.
— Не надо, пожалуйста, я больше не буду прогуливать.
Шлёп.
— Конечно, не будешь, юная леди, — подтвердила тетя. — Осталось еще шесть ударов.
— Что? Это не честно! Пожалуйста, мама, хватит, я не выдержу.
Дэни заскулила. Под её трусиками я видел розоватый румянец. Я засунул руку в карман и инстинктивно начал поглаживать себя. Не знаю, что я находил более возбуждающим — восхитительную попку моей сестры, краснеющую на глазах, или её униженное смирение, с учетом того, что она всегда командовала мной и вела себя заносчиво.
Ещё три шлепка — и с каждым она, казалось, теряла год по взрослости своего поведения. Она даже больше не пыталась избежать ударов. Шлёп, шлёп, шлёп.
— Хватит! Пожалуйста, мамочка, перестань, больно!
Но тётя не останавливалась, и Дэни оставалось только ловить ртом воздух и глотать слёзы.
Теперь она плакала монотонно. Шлёп.
— Оооуууууууу!
Шлёп, шлёп.
— Ааааййййййййй! — заорала она во всю глотку. На двенадцатом ударе тётя остановилась. Но она все ещё держала Дэни вверх попой, хотя сама уселась где-то вне моего обзора.
Я был чрезвычайно возбуждён, глядя на свою кузину, согнувшуюся, повернутую попкой в мою сторону. Я не мог наглядеться на её икры, её бедра, дрожащие от напряжения, ярко алую попку и трусики, влажные от пота.
Смущённый и возбуждённый, я выкрался наружу через заднюю дверь. Моя жизнь изменилась навсегда.
Порка любимой в субботу
В этот день я просыпаюсь первым. Меня даже не тянет поваляться подольше, и я легко встаю, поцеловав тебя в висок, пока ты сворачиваешься клубочком в опустевшей постели. Жужжит кофемолка, и по квартире разносится запах свежесмолотого кофе. Если уж и это тебя не разбудит — тогда я не знаю…
На подносе две дымящиеся чашки и два высоких стакана с соком. А ты еще спишь! Я не Станиславский, но — «не верю»! Ну, ладно-ладно… понимаю. Тебе-то это утро сулит далеко не только кофе в постель. «Доброе утро, солнце мое. Пора вставать». Поставив поднос на столик, я целую тебя, глубоко проникая в мягкие губы. Ты приподнимаешься — и в твоих движениях совершенно не заметно заспанности, что еще раз подтверждает мои предположения. Пока мы поочередно прихлебываем то холодный сок, то горячий кофе я треплю тебя за ухом: «Вставайте, графиня, Вас ждут великие дела».
— Дааа… знаю-знаю, какие такие «дела» меня сейчас дождутся — с вечера замоченные? — Лукаво усмехаясь, тянешь ты.
— Так ведь суббота, мадам.
— И кто только эту субботу выдумал! — Возмущаешься ты.
— Кто, кто — предки выдумали, им и кланяйся. Святой день.
— Это у кого это он святой? — ты искусно тянешь время.
— Как это у кого?!! А субботник откуда?
Но шутки смехом, а я все-таки вытягиваю тебя из постели.
— Только, чур — в душ вместе! — Кто бы спорил… Рыба, она рыба и есть.
Ага, а вот провоцировать меня не надо! Время еще не пришло.
В душ вместе — а вылезать порознь. Пока ты тщательно вытираешься, я приношу из спальни на кухню вазу с торчащими из нее прутиками.
Ты входишь на кухню. Обнаженная, скромно потупившись. На середине кухни — классическая деревянная скамья, и рядом с ней ваза с розгами. Вздыхаешь.
— Я готова.
— Как видишь, я тоже.
— Только, пожалуйста, не очень… я ведь хорошая девочка, — уговариваешь ты меня, опускаясь на колени.
— Хорошая, точно. А всю неделю как себя вела?
— Замечательно! — Возмущенно вскидываешься ты. — Просто как паинька! Как пчёлк-труженик! Да меня, если хочешь знать, вообще пороть не за что!
Я добросовестно (еще бы!) вспоминаю. Вроде, правда — грехов на тебе как-то не числится…
— Ну, не за что — вот и замечательно. Сейчас только напомним, как ведет себя хорошая девочка — чтоб еще на недельку хватило. Как ты думаешь, сколько?
— Нууу… десяточка, наверное, хватит, — задумчиво-просительно произносишь ты.
— Десяточек… — теперь моя очередь задуматься. — Как-то очень кругло. Юбилейно даже, я бы сказал. Давай дюжину?
— Ага… — выдыхаешь ты. — Ну, давай.
Протянув руку, благо ваза недалеко, ты достаешь три прута и протягиваешь мне.
— Высеки меня, пожалуйста, чтобы я не забывала, как надо себя вести, и всегда-всегда была хорошей девочкой.
В этот момент, когда тягостные переговоры уже закончены, голос у тебя становится облегченно-звонкий, почти счастливый. Приняв из твоих протянутых ко мне ладоней розги, я помогаю тебе подняться с колен.
Напутственный поцелуй…
— Ну, ложись.
— О-о-а-х! — От первого удара ты охаешь, как будто окунувшись в холодную воду.
— Больно!! — Это уже третий. Перед вторым ты успеваешь сосредоточиться и перенести его молча.
— Ну да? — Ехидничаю я. — Только начали, а уже больно?
— Ааай.
Пока я перехожу на другую сторону скамьи, ты успеваешь быстро-быстро произнести, как заклинание: «я буду хорошая, (всхлип) я буду слушаться».
— Это хорошо.
— Ой!!!
— Это просто замечательно!
— Аааай.
— А вот это — чтобы ты не забыла своих обещаний.
— Фффффффф….. — шипишь ты, восхитительно дергая ножками. — Забуудешь тут, как же!!!
— Так на неделю же вперед…
— Ааау. Ууааау! — И попа крутится. — Ыыыыыы…
— Ну вот и все, а ты боялась. Даже платье не помялось.
— Агаааа… — подвываешь ты, — еще было бы, чему мяться…
М-да. Мятый костюм Евы — это было бы нечто. Хотя выглаживать тебя мне все равно придется. Парадокс?
Поднимаю свою бедненькую высеченную девочку, сцеловываю слезинки.
— Ну, вот. А теперь посмакуй. В углу. — Мягко подталкиваю я тебя к месту твоего временного проживания. — А через пять минут — оладьи. С яблоками!
— Даа… — хнычешь ты из угла, — выдрал, а теперь оладьями подлизываться будешь?
— Во-первых, мне очень интересно, как это можно «подлизываться оладьями»? А во-вторых… Разговорчики в строю! Точнее — в углу.
Нет, честное слово, этот колорит добавляет оладьям и вкус и аромат. Ссыпаю со сковородки в тарелку первую порцию, и иду за халатом. Накидываю его на тебя и торжественно вывожу из угла: «Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста».
Ты аккуратно усаживаешься на деревянный стул. Я улыбаюсь.
— Ах, ты!.. Всыпал ни в чем не виноватой девушке, да еще издеваешься!!!
— Не издеваюсь. Извини, но на мягкое тебя посадить не получится — у меня вторая порция оладьев на сковородке.
— Мммм. Вкусно…
Пару минут мы уплетаем горячие оладьи с новой порцией свежего кофе. Оладьи тают на глазах. Плохие оладьи — нестойкие.
Так. Щаас… Снимаю с огня сковородку, сажусь, поглаживаю колени.
— Можешь пересаживаться на мягкое.
Ты садишься мне на колени, я залезаю под халатик, и сразу же натыкаюсь на край вспухшего рубца.
— Бедненькая девочка…
— Даа-а, бедненькая. Сам же отстегал, и сам же жалеет, — мурлычешь ты мне в ухо, прикусывая его мочку.
— Тебе оладьев мало?
— Твое счастье, что я свинятину не ем! — Возмущенно отпускаешь ты мое ухо.
Я приподнимаю тебя, распахиваю свой халат, и усаживаю обратно — не забыв задрать полы твоего халатика. Горячая кожа твоих напоротых ягодиц касается моих бедер, и этот жар как будто перетекает в меня.
Кажется, постель мы не убирали?
Порка мамой подруги
История которую я хочу рассказать случилась когда мне было 15. Я дружил с девочкой по имени Кейтлин Чарет. Мы познакомились в средней школе, в 9-м классе. В то время у меня на уме был лишь баскетбол, фильмы ужасов и разные мелкие шалости. Ни о каких романтических отношениях я тогда ещё и не думал, как впрочем и Кейт.
Кейтлин была девочкой-бандиткой с которой можно было весело проводить время. У неё были длинные тёмные вьющиеся волосы, которые она обычно закалывала в хвост. Она не любила возиться с причёской как остальные девчонки. Кейт было очень красивой, со стройной фигурой. Старшие парни постоянно уделяли ей внимание, но Кейт не было до них дела. Это было одной из причин по которой мы стали хорошими друзьями. Нам не были интересны свидания, поцелуи или секс. Но как и любой подросток в моём возрасте я успешно переживал период полового созревания и испытывал сексуальное влечение к девушкам.
Были летние каникулы. Шла вторая неделя июня, когда мы с Кейт влипли в неприятности. Я был в футболке и белых шортах, Кейт же была одета в ярко-жёлтый коротенький сарафан. Мы сидели на корточках и играли возле клумбы её матери. Мне с Кейт удалось достать фейерверки, у близнецов Уилбер. Клумба мамы Кейтлин показалась нам отличным полигоном для испытаний наших мини-бомб.