– Зачем? Зачем здесь был Яков? – еще больше нахмурилась Женя.
– Я немного изменил завещание, малыш. Добавил в него одну родственницу. Думал, что смогу помочь ей сам, но, если умру, пусть ей помогут хотя бы мои деньги. Я виноват перед ней и ее матерью.
При последних словах Женя моргнула, а потом вдруг улыбнулась.
– Да ты – ловелас! – тоном судьи, зачитывающего обвинение, произнесла она. – После операции все мне расскажешь про эту «родственницу», понял, муж мой?
– Слушаюсь, мой генерал, – прохрипел Григорий, кряхтя от застрявшего в груди смешка.
– Больше ничего не изменил? – подозрительно прищурившись, спросила Женя.
Григорий повозил головой по подушке в знак отрицания. Она наотрез отказывалась от роли его душеприказчика, и ссориться сейчас ему совершенно не хотелось.
– Так, Стасу содержание чутка урезал.
Женя поджала губы. У них были разные взгляды на парня. Женя его жалела, как и многие из друзей, но Григорий оставался непреклонным – он считал, что дал сыну все, что мог, для успешной карьеры и жизни, а тот, как жадный птенец, только и умел раскрывать клюв пошире, требуя еще и еще и не собираясь ничего делать самостоятельно.
– Он, между прочим, звонил вчера, спрашивал про твое самочувствие.
– Неужели? Ну-ну…
Григорий был совершенно уверен, что Стас был последним человеком на земле, которого интересовало состояние его здоровья. Разве что в смысле близости к смерти.
– Гриш, ты зря. Он переживает, – попыталась заступиться за его сына Женя.
– Не сомневаюсь, – прохрипел Григорий. – Давай не будем о нем? Давай о нас? Я не все сказал, птичка-невеличка.
Женя улыбнулась.
– Во-от! Вот такую я тебя люблю больше всех на свете. Спасибо, что появилась в моей жизни. Если позволит Бог, мы с тобой еще почудим!
– Мы непременно почудим и разрешения ни у кого спрашивать не будем! Ты ведь не трусишь?
– Абсолютно.
– И я не буду. Я знаю вот тут, – она потянула вялую Гришину ладонь и приложила к своей груди, – все будет хорошо.
Он ухмыльнулся и сделал попытку просунуть руку в вырез блузки. Женя шутливо хлопнула его по запястью и смущенно оглянулась на медсестру за стеклянной преградой окна в палату. Та резко опустила голову.
– Ты – похотливое животное! – заявила жена, подавив смешок.
– Называй вещи своими именами, Женюшка. Старый развратник? Похотливый козел?
– Не старый и не козел, но близко к истине. Да ну тебя! – отмахнулась она.
А потом пришел серьезно настроенный врач и прекратил это безобразие, выставив Женю из палаты. Но Григорий еще долго улыбался и слышал в ноющем сердце ее тихий смех.
Стас Стрельников нашарил под подушкой неумолкающий мобильник и просипел в микрофон, не открывая глаз:
– Слушаю…
– Станислав, это Яков. Жду у себя в офисе через час.
Ответить Стас не успел, в ухо ввинтились короткие гудки.
– Какого хрена? – проворчал он, но глаза продрал.
Комнату заливал свет из высоких окон. Посмотрев на часы, Стас спустил ноги на пол и, покачиваясь, посидел, тупо пялясь на разбросанные по полу вещи.
– Что случилось?
На низкой тахте за его спиной зашевелились, и чья-то рука провела по спине от шеи до голой задницы. Стас с недоумением обернулся. Он совершенно не помнил, с кем провел эту ночь.
– Стасик, у тебя же есть кофе? – капризно растягивая слова и хлопая наращенными ресницами, спросила девица, не то Дина, не то Яна.
Решив не гадать, как она оказалась в его постели, Стас буркнул:
– Сорян. Некогда кофе распивать. Труба зовет. В смысле – дела.
– Как? – Девушка приподнялась на локте, и спутанные белые волосы прикрыли обнаженную грудь. – Ты же обещал на байке покатать…
– Отмена.
Стас поднялся, чувствуя ломоту во всем теле и привкус блевотины во рту. Углядев на полу нечто красное, сверкающее пайетками в солнечном свете, он подцепил это ногой и швырнул на тахту.
– Одевайся, я ухожу через десять минут.
– Но мне нужно в душ! – возмутилась хозяйка пайеток ему в спину.
Не отвечая и больше не обращая на девицу внимания, Стас направился туда сам. Стоя под прохладными струйками воды, бьющими из никелированной лейки под потолком стеклянной кабины, он с тоской думал о том, что придется пилить через Садовое кольцо в душном салоне такси. С трудом удерживаясь на ногах и упираясь руками в голубую майолику облицовки, чтобы не упасть, он отмел мысль о том, чтобы сесть за руль.
«Что я вчера сожрал? И где?» – подумал Стас. Насчет выпивки он не сомневался: в любом состоянии пил одно и то же – виски. А что касалось другого… Денег почти не было. Чем угостили, то и сожрал. Похолодев, он выставил левую руку, развернув локтем вниз. Шумно выдохнул, плюнув водой – никаких следов укола не обнаружилось. «Бля. Надо как-то выкручиваться, а то проснусь однажды с иглой в вене. Или – не проснусь», – пожурил себя он.
Вода сделала свое дело. В голове немного прояснилось, и он вспомнил, почему стоит под душем вместо того, чтобы трахнуть еще разок блондинку, то ли Яну, то ли Дину. «Дядя Яша!» Сердце замерло. Неужели – все? Стас резко крутанул барашки кранов и, обмотав бедра полотенцем, выскочил из душевой кабины.
Блондинки не было. В его большой квартире-студии спрятаться не получилось бы и у мыши. «Умница! – с минутным облегчением мысленно похвалил ее Стас. – Встретимся еще раз – расцелую!» Торопливо одевшись и зачесав со лба мокрые волосы, он сгреб со столика в прихожей ключи, портмоне и вышел из квартиры.
Яков Рубинштейн вздохнул, увидев Стаса на пороге своего кабинета. Парень у Гришки был, конечно, большим шалопаем, но Яков не одобрял того, как друг и давний партнер к нему относится. Развод не развод, а сын есть сын. Даже если он такой непутевый. Зато красавец, каких поискать, правда, разгульный образ жизни уже начинает сказываться. Яков невольно нахмурился, заметив синяки под глазами Стаса, нездоровый оттенок кожи, которого не мог скрыть даже искусственный загар, и мелко подрагивающие руки. У Якова было три дочери, и к Стасу он всегда испытывал покровительственную нежность. Хотя в зятья такого не пожелал бы и врагу.
«Нет, – в который раз подумал Яков, – мои девочки ни в какой Лондон учиться не поедут. Вот пример того, что чужбина и отсутствие родительского контроля может сделать с талантливым ребенком».
– Привет, дядь Яша! – Стас завалился в кожаное кресло (Halo Bedford – образчик особого пристрастия Якова Рубинштейна к монументальной мебели) и небрежно скинул на пол подушку из-под спины. – Зачем звали?
В глазах парня горел жадный интерес, но он не решился задать вопрос напрямую.
– Отец в коме, – сухо ответил Яков.
– О!
После этого восклицания, насквозь пропитанного фальшью, Стас мог бы не продолжать.
Яков покачал головой:
– Так бывает. Надеюсь, все будет в порядке. Кома медикаментозная.
– А-а… – протянул парень и тут же добавил: – Зачем пугаете, дядь Яш? Надо Женьке позвонить, ведь она же там? С ним?
– Там, там. Я тоже был там позавчера. Потому тебя и позвал. Ты знаешь, я отношусь к тебе почти как к сыну…
– Ну? – Стас поднял голову и вперил в лицо Якова неожиданно острый, холодный взгляд.
– Отец переписал завещание. Кончай ты свои загулы, Станислав. Если он умрет, будешь жить на жалкие копейки, да и те рассчитаны только на пять лет.
– Не понял? – Стас приподнялся над креслом, вцепившись в край дубового стола так, что побелели пальцы. – А в чью же пользу все отойдет?
– Весь капитал отец оставляет Евгении, кроме Малинников.
– Да? Значит, мне – только эта занюханная деревня, а Женьке – все?
– Нет. Занюханная деревня, как ты выразился, – крупное предприятие с солидным годовым оборотом и капитализацией плюс недвижимость – отойдет Веронике Бойко. Больше я ничего не знаю. А говорю тебе все это только потому, что еще не поздно взяться за ум. Твой отец жив, он тебя любит, хоть и строг. Покажи ему, что и ты достойный наследник. Завещание поменять недолго, как видишь.
Но Стас не слушал. Яков смотрел, как исказилось его лицо: мука, отчаяние, злоба, и наконец – ненависть. Такого Яков не ожидал и впервые засомневался в том, что поступает правильно. Но парень сумел взять себя в руки. Черты лица разгладились, приняв обычное – бесшабашное – выражение.
– Спасибо, дядь Яш! Только ты меня и любишь в этом мире. Я подумаю над тем, что ты сказал. Правда подумаю. Ты, это, не подкинешь деньжат? Я на мели совсем… У отца сейчас не спросишь, Женьки тоже нет…
Яков покачал головой и полез в стол. В верхнем ящике, в медном антикварном ларце он держал небольшую сумму наличными для непредвиденных расходов. Отсчитав три бумажки по сто долларов, подумал и со вздохом добавил еще две.
– Иди. Иди и думай. Да, Стас, – окликнул он, когда единственный сын Григория уже был возле двери, – за деньгами больше не приходи.
«С-сука!» – скрипел зубами Стас, слетая вниз по лестнице. В висках стучало, перед глазами расплывался мир. «Что, б… делать-то?!» – взвилась испуганная мысль.
– С-сука! – прорычал он вслух, выскочив на улицу, и какой-то мужик испуганно отшатнулся.
Пятьсот баксов – это даже не смешно. Сейчас он был готов полететь в проклятую Германию и придушить отца собственными руками. Остановившись посреди улицы, Стас уставился на инстинктивно сжавшиеся кулаки. Нет, с таким завещанием это было бы плохим выходом! Если отец «крякнет» – а в этом Стас совершенно не сомневался, – дело примет печальный оборот. Какая-то неизвестная отцовская шалава оттяпает жирный кусок наследства, а остальное уйдет к Женьке! За долю отцовской жены Яков ему хребтину переломает, с его-то опытом, но оспорить не даст, и Стас был готов с этим смириться. Смазливую простушку Женьку папаша любит всерьез, тут все понятно, но что за Вероника? Как ее там? Бойко?..
Мысли перескакивали с одного на другое, лишь бы не возвращаться к самому страшному – на послезавтра назначена встреча с Киром, и ему нужно будет что-то говорить… Если Кир позволит Стасу говорить, а не вышибет все зубы разом. Шестьдесят косых зеленью – не шутки.