– Что? – вскочил Стас. – Я не… Как это убил? Кто? Не-ет, дядь Яш, я тут ни при чем!
Кабинет покачивался и расплывался в глазах, но мгновенный выброс адреналина прочистил Стасу мозги не хуже дозы.
– Ты зачем залез в усадьбу? – напирал Яков.
Сложив два и два, Стас решил, что об этом никому знать не следует. Уж в усадьбе-то их точно никто не видел!
– Не был я в усадьбе. Зашел в магазин, купил у нее бутылку воды и уехал. О чем там говорить-то было? Дура дурой. Хотел припугнуть, чтобы отказ от наследства написала, но решил, что всегда успею…
– Ах ты… идиот! Не хочешь мне правду говорить, придется с полицией объясняться. Они же выйдут на тебя рано или поздно!
– Но это правда! – От выкрика боль вернулась и стиснула лоб горящими клещами. – Я понятия не имел, что ее убили! Подумал – сбежала. Мне же лучше, нет наследника, и ладно.
– На чем сидишь? – неожиданно грубо спросил Яков.
– Герыч, – прохрипел Стас, понимая, что деваться уже некуда, и скрючился в кресле.
– Давно?
– Не. На кокс денег нет…
Впервые в жизни Стас увидел презрение в глазах человека, всегда относившегося к нему как к сыну. Он понял, что убедить Якова не получается. Вечно так – меньше всего тебе верят, когда говоришь правду.
Спину невыносимо ломило. Свет резал глаза. Он почувствовал себя зверем, загнанным в угол. Последний срок возврата долга, который назвал ему Кир, истекал через два дня. Отец куда-то уехал и не отвечал на его звонки и сообщения. Деньги кончились совсем, а попытка продать оформленный на фирму отца автомобиль окончилась провалом. У Стаса не осталось ничего, а теперь дядя Яша окончательно выбил почву из-под ног.
Кое-как ворочая мозгами, Стас сообразил, что запросто станет подозреваемым в убийстве – с таким-то мотивом, и взвыл:
– Дядя Яша! Я не убивал! Вы мне верите?
От напряжения в голове что-то щелкнуло, как лопнувший мыльный пузырь, и все вокруг окрасилось в красный…
Яков прыснул в лицо Стаса водой, но парень только застонал, не приходя в себя. Встревоженный не на шутку, Яков вышел из кабинета, на ходу бросив секретарю: «Сейчас вернусь. Отмени все встречи», и спустился на три этажа ниже, в закрытый филиал известной клиники, где трудился наркологом его хороший знакомый.
Тяжелые мысли разъедали душу. Он знал Стаса с детства, различить, когда тот врет, а когда говорит правду, мог без труда. Весь огромный опыт работы с людьми и знание человеческой психики также указывали на то, что парень не убивал Веронику. В том, что он оказался в Малинниках, была только его, Якова, вина… Просчитался, не подозревая, как низко успел скатиться Стас за последние полгода. Да и Гришка тоже хорош! Виноватыми были все, всем и расхлебывать. Кто бы ни убил девочку, отвести подозрение от Стаса будет очень непросто.
Когда Яков вместе с врачом вернулся в кабинет, Стаса там не было. Как не было и ларца с деньгами в ящике стола…
– Димочка! Ну наконец-то! – встретила его мама. – Что-то ты совсем уж долго сегодня.
– Так получилось, ма.
Дима переобулся и отправился в ванную, по пути поприветствовав отца. До скрежета зубовного хотелось встать под прохладный душ и смыть с себя пыль и пот. Если бы с такой же легкостью можно было смыть разочарование! Новый день не принес никаких подвижек в деле Ники Бойко. Жизнь поселка вошла в привычную колею, и Дима испытывал глухую тоску от того, как быстро затягиваются раны в человеческой памяти.
– Сынок, вареники с картошкой будешь? – спросила мама, когда он, посвежевший, вышел в коридор.
– Съел бы целую кастрюлю, – честно признался голодный до невозможности Дима.
– Тут звонила Галя Охрипова, – осторожно сказала мама, поставив перед ним полную миску больших, желтых от растопленного масла вареников.
– У? – с полным ртом промычал Дима.
– Просила зайти, когда будет время.
– Угу, – кивнул он.
Настроение стремительно улучшалось. Даже то, что ей опять названивали, не вызвало у него обычного раздражения.
Глава 7Дурное семя
До пожара кладбище находилось за границей поселка, левее моста. Его так никуда и не перенесли, и теперь оно краем вползало на выгоревшие когда-то участки.
Григорий и Женя медленно шли по пыльной грунтовке мимо облезших оградок, скамеечек и однотипных железных пирамидок надгробий. Дальше, на холме, начинался частокол крестов – там были могилки еще с тех, допожарных времен. Нику похоронили рядом с Зоей и Семеном, это ему сообщил местный участковый. Григорий впечатывал в теплую пыль тяжелые шаги, думая о том, что судьба никогда не успокоится на его счет. Поддавшись внезапному порыву, он притянул к себе тонкую фигурку жены, словно пытался оградить от невидимых бед. Она напряглась и подняла голову, вытягивая наружу зажатый телами букет.
– Гриша, ты что?
– Ничего, – ответил он, но объятия не ослабил.
Казалось, что дорогу к Зоиной могиле он забыть не в состоянии, но кладбище разрослось, и в конце концов Григорий остановился, растерянно оглядываясь. На пригорке кто-то копошился между могилами.
– Постой, Женюшка, я спрошу. Думал, сами найдем, а что-то не вижу…
– Иди, – печально улыбнулась жена.
Она поддерживала его всю эту безумную неделю, выслушивала покаянные излияния и не давала окончательно провалиться в черную яму вины.
Петляя между надгробиями, Григорий двинулся к полной женщине в траурной косынке, но, не дойдя нескольких шагов, замер, пробитый навылет болью узнавания.
Это было то самое место, где похоронили жертв пожара. Тридцать девять одинаковых пирамидок… Кусты сирени и оградки, клумбы и скамеечки сделали участок неузнаваемым с первого взгляда. Услышав шаги, женщина обернулась от свежего холмика, засыпанного огромными бордовыми георгинами. В изголовье стоял деревянный крест с фотографией юной девушки, а по бокам холмика были могилы Зои и Семена Зинчук.
Григорий в упор смотрел на женщину, не в силах пошевелиться. Лида совсем не была похожа на Зою, скорее – на его мать, такую же грузную и полногрудую. Только глаза… Глаза у нее были Зоины.
– Потерялись? – просто спросила она.
– Во времени, – с трудом заставил себя ответить Григорий, тиская в руках цветы и не замечая, как шипы впиваются в кожу.
Она стряхнула землю с рук. Нежным, материнским прикосновением огладила перекладину креста, будто живую, и вздохнула.
– Лидия? – решился Григорий.
– Да. – Она нахмурилась.
– Вот, – он протянул ей цветы – восемнадцать пунцовых роз, – это для Ники.
– Вы ее знали? – удивилась женщина.
«Лидия! Это – моя дочь!» – Григория прошиб пот.
– Я знал Зою, вашу маму. И вас… в детстве.
Чтобы скрыть волнение, он повернулся к дороге и махнул Жене рукой. Она подошла и отдала ему второй букет. Григорий присел перед ухоженной могилкой Зои и положил цветы. Время перестало существовать. Исчезла недоумевающая сорокалетняя женщина, так похожая на его мать, исчезла молодая красивая Евгения. Остались только они – Григорий и Зоя.
– Здравствуй, Зоенька. Видишь, как оно все получилось… Мы с тобой переступили черту, и нет нам прощения. Но ты меня все же прости. Я не смог. Не успел. И он не смог. Прости нас обоих.
Григорий погладил глянцевый овал фотографии и повернулся к жене и дочери:
– Лидия… Семеновна. Нам бы поговорить…
После его признания между ними повисла оглушительная тишина. Григорий Стрельников смотрел в лицо чужой, измученной страшной потерей женщины и видел только глаза, покрасневшие от долгих слез, но не потерявшие внутреннего света, – глаза своей первой любви. Глаза дочери, перед которой навсегда останется виноватым.
– Не верится, – наконец смогла выговорить Лидия. – Что же вы столько лет молчали?
Григорий пожал плечами. Уж на этот вопрос ответ у него был:
– А разве я был тебе нужен?
Лидия зачем-то обвела глазами кладбище, задерживая взгляд то на крестах и надгробиях ниже по холму, то на одинаковых памятниках тем, кто погиб при пожаре, и остановилась на осыпанном цветами холмике.
– Пожалуй, что и нет, – кивнула, соглашаясь. – И прежде я в вас не нуждалась, а теперь, – она махнула рукой, – и подавно. За то, что к могилке пришли, – спасибо, а большего вам уже и не сделать. И не хочу я, чтобы в поселке кто-то знал, что мы вроде как родня. Не нужно это.
Звонок застал Григория врасплох. Они только успели попрощаться с Лидией и спускались к машине.
– Слушаю, Яша, – пропыхтел Григорий. Ему было нехорошо.
– Гриш, у нас беда.
Такого голоса у Якова он не слышал никогда, даже в девяностых, когда беды – настоящие, реальные и грозящие реальными смертями – случались с ними не раз и не два.
– Что стряслось? – выдохнул Григорий.
– Станислав…
Забравшись в салон микроавтобуса, в его кондиционированный прохладный уют, Григорий подтолкнул замолчавшего друга:
– Ну, что он еще натворил?
Зная, как Яков относится к его сыну, паниковать Григорий не спешил. Усталый, с начисто опустошенной душой после долгой беседы с Лидией, он спокойно ждал ответа.
– Стас был в Малинниках в день убийства.
– Как?
Григорий увидел в затемненном стекле отражение собственного лица: отвисшая челюсть, вытаращенные глаза.
– Я виноват. Это я, Гриша, – упавшим голосом сообщил Яков. – Я сказал ему, что ты поменял завещание в пользу девочки… Прости меня. Я не думал, что он… Но это не он! Он не убивал. Я говорил с ним. Он не мог. У него сильнейшая ломка. Он подсел на героин…
Слишком. Это было уже слишком. Принять сказанное по отдельности, разобраться и решить, кого и как наказать, – это он еще мог, но вот так, все вместе… Григорий посерел лицом и молча завалился на бок. Трубка выпала из ослабевших пальцев и кричала голосом испуганного Якова из-под сиденья. Женя вспорхнула встревоженной птицей и обняла-потащила наверх, обхватив руками и защищая от всех и вся…
Он пришел в себя в гостевом доме усадьбы. В спальне, под крышей. Рядом сидела незнакомая женщина в белом. Женя стояла у окна, залитая закатным светом, и зябко обнимала себя за плечи. Она выглядела безликим силуэтом с картины, вписанной художником в полукруглую раму.