— Ты осмелилась… — прошептал он.
— А ты предпочитаешь расследование? — спросила Одетта. — Ты знаешь, чем бы оно для нас закончилось?
— А теперь?
— Теперь мы в безопасности. В путь!
Пришла очередь Владимира изумляться:
— Уезжать?
— Конечно. Остановимся в первом же городишке, и пусть жандармы выкручиваются. Ни к чему ждать их здесь.
— Плохо, — сказал Владимир.
Он снова сел за руль грузовичка, пропустив вперед Одетту. Дутр, сидя рядом с матерью, чувствовал, что умирает. Каждый ухаб становился пыткой. Он слишком хорошо представлял, что происходит в фургоне: длинное тело кружится на поворотах. Он вспоминал прошедшие вечера, аплодисменты, выходы на «бис», любовь… Это слово рвало душу. Жизнь рвала душу. Он навсегда останется всего лишь маленьким Дутром, сыном бродячего клоуна, идущим на поводу у химер. Одетта закурила. Она уверенно вела машину, ее неподвижное и невыразительное лицо казалось вырезанным из дерева. Только однажды она раскрыла рот и сказала:
— Смотри внимательно. Над жандармерией обычно висит флаг.
Караван проезжал по деревням, детишки бежали за ним, чтобы подольше видеть длинные яркие фургоны с надписью «Семья Альберто». Они весело махали путешественникам. Долина становилась все шире. Им повстречалось несколько тяжелых грузовиков, шоферы улыбались при виде цирковых машин.
Показался маленький городок, его коричневые и рыжие дома сбились в стадо вдоль железной дороги. Грета не будет долго страдать. Дутр закрыл глаза, он вышел из игры. Одетта достаточно умна, чтобы выкрутиться без него. Дутр не пошевелился, когда голоса направились в хвост каравана. Одетта с великолепным хладнокровием объясняла:
— Мы обнаружили ее минут десять назад. Хотели сделать привал. Когда я обнаружила, что бедняжка мертва, то решила все оставить как есть и поспешила прямиком сюда.
Фургон сотрясался под тяжелыми шагами, потом пришла Одетта, встряхнула Дутра.
— Ты им нужен. Просто расскажи, что видел.
Он побрел вслед за Одеттой в здание жандармерии. Снова он был как во сне, плакаты на стенах интересовали его больше, чем рапорт бригадира. «Юноши! Записывайтесь в колониальные войска!» У негритянок торчали острые груди. Плыл белый пароход по синему морю. Может, ему следовало завербоваться после коллежа? Может, надо было жить там, в хижинах под пальмами, среди туземок? Он отвечал на вопросы, но был далеко, очень далеко от фантастического следствия. Он снова был один во всем мире. Возраст, профессия… Что? Его отношения с умершей?
Одетта вмешалась, уточнила детали, не понятные бригадиру. Впрочем, факт самоубийства сомнений не вызывал. Заключение врача, осмотревшего тело, звучало однозначно. Дутру хотелось спать. Раньше, когда его наказывали или когда он был подавлен происходящим вокруг него, он засыпал моментально — в классе, в углу двора, на краю ямы, по четвергам на прогулке. Вот и на этот раз ему захотелось сбежать в милосердную тьму сна.
— Мой сын может уйти? — спросила Одетта.
Она все видела. Обо всем думала. Она помогла ему встать, проводила к двери.
— Подожди в машине. Теперь это не отнимет много времени.
Дутр пересек улицу. Маленькими группками стояли любопытные, жандарм расхаживал в тени домов. И все это таинственным образом означало конец чего-то. Может, конец его юности? Одним скачком во времени он догнал Владимира; одним махом зачерпнул всю радость, все порывы, все то, что сначала дрожит, трепещет от счастья, а потом истекает влагой, кровавым потом, слезами. Он не более чем булыжник. Здесь его положили, здесь он и останется; отбросишь его подальше — будет лежать там. Владимир поджидал Пьера у грузовика.
— Владимир уходит, — сказал он.
— Да? — безразлично вымолвил Пьер. — Куда же ты пойдешь?
Владимир подбородком указал на другую сторону улицы, на дорогу, поднимающуюся по краю долины, в белое небо юга.
— Туда. Все равно.
— Ты нас бросаешь?
— Да.
— Почему?
Владимир опустил голову в тяжком раздумье. Он надел чистую рубашку и серый пуловер. На сиденье грузовичка Дутр заметил его старый чемодан с ручкой, обмотанной изолентой. Владимир развел руками.
— Все это — конец, — сказал он. — Альберто конец. Две девушки мертвые. Неестественно.
— Что ты хочешь сказать?
— Они убитые…
Дутр сжал кулаки.
— Не говори этого слова, слышишь? Оно причинило мне достаточно боли. Ведь никто не мог сделать этого, кроме них самих! Ты боишься?
— Нет. О нет!
Его лицо с впалыми щеками сжалось, напряглось, в уголках глаз зашевелились морщинки. Он облокотился на дверцу.
— Влади любить малышек, — едва слышно произнес он.
— А! — сказал Дутр. — Ты тоже…
Они замолчали. Мимо со скучающим видом прошел жандарм, засунув большие пальцы за пояс.
— Что ты будешь делать? — спросил Дутр.
Владимир пожал плечами:
— Оставайся! — взмолился Дутр.
— Нет.
— Может быть, ты думаешь… — Он схватил Владимира за руку. — Скажи! Скажи же! Это ведь мы, да? Поэтому ты и хочешь уехать? Ну и поезжай! Чего ты ждешь?!
Вдруг спазма перехватила ему горло, с минуту он не мог произнести ни слова.
— А я, Влади? Обо мне ты подумал?
— Ты… тоже уехать.
— Каждый в свою сторону? Вот что ты предлагаешь… Уходи, идиот!
Одетта вышла из жандармерии и сразу направилась к ним. Лицо ее застыло, глаза были жесткие, как в дни репетиций. Она обо всем догадалась.
— Сматываешься? Бежишь, как крыса с тонущего корабля?
Владимир не отвечал; он был исполнен достоинства, даже благородства — в бедной одежде, с несколько растерянным лицом послушника, одолеваемого видениями.
— Не жди, я тебя удерживать не стану. Не мой стиль. Пьер, дай ему денег. Я не хочу, чтобы он побирался.
Владимир взял чемодан, отстранил руку с банкнотами.
— Дайте мне голубки, — попросил он.
— Если это доставит тебе удовольствие, — сказала Одетта.
Он вошел в фургон, вернулся с клеткой. И тогда просто, непринужденно, не обращая внимания на улицу, любопытных, жандармов, склонился к руке Одетты.
— Друг, — тихо сказал он. — Всегда друг.
Прижимая к груди клетку и схватив чемодан, он направился к вокзалу. Одетта проводила его взглядом.
— Пьер, — сказала она хрипло, — как я хочу, чтобы ты стал человеком! Таким, как он.
Она отвернулась, машинально взглянула на свою руку, пошевелила пальцами.
— Придется уж нам как-то поладить с тобой, — вздохнула она. — Одевайся, поедешь в Виши один. Остались формальности, ты им не нужен. Я приеду через два дня. Машины пристрою здесь, в гараже. А как повидаю Виллори, так и решу. Ну давай. Поторопись. Ты мне мешаешь.
Вечером того же дня Дутр приехал в Виши и стал искать дешевую гостиницу. Пьер знал, что отныне жизнь их будет трудной. Надвигалась ночь. Он случайно вышел к Алье, оперся о парапет. Он перестал чувствовать себя несчастным. Он был мертв. Он очутился на задворках жизни — без любви, без мыслей, без желаний. Отныне ему придется делать то, что от него потребуют. Дутр чувствовал, что становится похожим на отца. Скоро и у него появится тик. И в каждом городе он услышит: «Гляди-ка, профессор Альберто!» Его ждут превратности судьбы и временные пристанища, он станет забавлять продавцов, девчонок и школьников. И однажды умрет на узкой кровати, в черном фраке с увядшим цветком в петлице, а на рубашке не будет хватать пуговицы. И в кармане у него найдут всего один доллар.
А вода текла, отражая танцующие звезды и фонари набережной. Он стиснул зубы, и на глазах выступили слезы.
Глава 11
Виллори оказался толстяком, который постоянно вытирал шею желтым платком, а левой рукой выстукивал марш по мраморному столику.
— У нее были причины для самоубийства? — спросил он.
Одетта подозрительно обнюхала свой стакан, прежде чем отхлебнуть.
— Никаких, — отрезала она.
— Впервые слышу о таком удивительном способе самоубийства, — снова заговорил Виллори. — Повеситься в трясущейся машине, где вас бросает из угла в угол… Да, нужно очень захотеть умереть…
— Вне всякого сомнения, у нее было желание умереть, — сказала Одетта.
Виллори повернулся к Дутру и погрозил ему пальцем:
— Между вами ничего не было?
— Ничего, — ответила за него Одетта.
— Хорошо, — сдался Виллори, — это меня не касается.
Он отхлебнул перно, задержал его во рту. Глаза перебегали с Одетты на Дутра; потом он медленно проглотил напиток и облизал губы.
— Это меня не касается — я так, к слову. Потому что самоубийства нашим делам на пользу не идут.
— Я знаю, — сказала Одетта.
— О! Вы знаете! А я вот как раз и не знаю, понимаете ли вы, в какую историю попали?
Он доверительно склонился над столом, и сладковатый запах перно усилился.
— Я читал газеты, — тихо произнес он. — Следствие закончено. Хорошо. Все разъяснилось — тем лучше для вас. Но если теперь я позвоню директору зала и произнесу ваше имя, что он мне ответит, а? Альберто? Это у них девушка повесилась? Нет, спасибо!
Он поднял жирную, с четко обозначенными линиями судьбы руку.
— Я, конечно, буду настаивать. Вы меня знаете. Меня послушают, потому что, — он улыбнулся со скрытой иронией, — потому что ко мне все-таки немножко прислушиваются. Но предложат какую-нибудь ерунду.
Он откинулся на спинку плетеного стула, закинул ногу на ногу, обхватил пальцами щиколотку и добавил с грустным видом:
— Ну и? Мне придется согласиться… Вы оба в чертовски плохом положении. Малыш — что он умеет делать?
— Все, — сказала Одетта.
Виллори разразился добродушным жирным смехом.
— Конечно все! Чего уж там мелочиться? Карты, кости, цветы… Могу себе представить!
Дутр смотрел на проносящиеся мимо кафе длинные американские лимузины.
— Ваш реквизит? — спросил Виллори.
— Он остался там.
— Беру, — сказал Виллори.
— Нет.
— Все беру — реквизит и машины.
— Для кого?
— Имя вам ничего не скажет. Маленький итальянский цирк. У вас две машины, три прицепа — все не первой молодости. Миллион восемьсот тысяч.