если подумать о тени тень всегда лучше чем свет
Эффи прячет на полку альбом хороших открыток нет
139
вода щекочет щиколотки пробует тепла ли место свое не знали воздух несущий плоть
кожу которую можно веретеном исколоть потом подол расправить любовь отрицает память
дважды в одной реке не поднять придонный ил и любил ее и сказал ступай учись летать консер-
вировать овощи родного края
мало соли еще кладешь моя дорогая
серебрянка девушка из ребра ко всем должна быть добра не копить в этом мире никакого добра
не отвечать на звонки с неизвестных номеров вышивать бисером рисовать пастелью
свидетельствовать об аде словно его нет
это обычное суесловие веточка-пустоцвет
всё это доведение до ума сума тюрьма терема
детская травма развития вечный песок в руках синодальный календарь
и прежде себя было не очень-то жаль а теперь что уж плакать по волосам
несет тебя неволею по лесам говорит научись плавать научись вязать узелки есть узы которые
тоже крепки
как семантическая структура говорит езжай на Петровку купи ароматические свечи
дорогого гостя а то и принять нечем
крестильной купелью холодом последнего дня не обнимай меня
прошу не отнимай меня не вычитай из этого ряда ни любви ни смерти не надо ни правок
какой бы корректор ни ставил свой знак замены строчной на запятую
вода щекочет щиколотки только сначала дрожь а потом что-то настоящее поймешь
о чем лучше и не знать и не спрашивать вода темна держит за руку
140
наша земля полна пыли черепков незакрашенных деталей здесь никто не умрет
читать по слогам «Кошкин дом» выговаривать «к» с трудом
мир труд май красный флажок новые босоножки
камушек в солнце летит закрой глаза понарошку
железный занавес на окне горло в тепле сериал про доброго колли
только прививка жить говорят не намочить кололи
грецкий орех щипцами для тонкого лба и крепкой печали
свежую кровь для конечной юности назначали
красный флажок бант на затылке «перекис водню» ножи и вилки
проходи мимо не ищи место где есть тишина море по локоток
белой акации пепельный оттиск и полезный белок
раз два три выбирай теперь что-то другое
пока закон тяготения не оставит память в покое
камушек в солнце летит скачи за ним на одной ноге и никого там не оказалось
вот оно плавится капает растопленным молоком на новый сарафан
а вот обертка обещала совсем другое
беги туда разбивай коленки мертвые жуки в коробочках
наша земля полна всем и даже тепло
141
не пей воду говорит козленочком станешь из этой воды прорастают сквозь веко цветы
на песке русалочий след кораблик тонет на Сене тонет-потонет камнем ляжет на дно
кто рисовал эту плоскую реку теперь нам уже всё равно
смотрел на свежем воздухе на цвета сквозь пенсне
сравнивал с тем что будет то что было во сне
не пей воду говорит жизнь это прочий стыд
разветвленная сеть станций мертвая Констанция первая незабудка
к земле прикладывать лоб под искусственным дерном чутко
не спи придет волчок унесет в дальний лес и сдаст копейка на вес
копейка катится падает в воду мы сюда не вернемся так и останемся между небом и деревом
это безопасное положение здесь уже всё проверено
вниз головой колокольчик звенит и звенит в снежной степи
всё образуется как-то еще одну жизнь потерпи
это не трубка это не Магритт не оккупированный Мадрид
ни холодно ни тепло ни пустынно ни людно
в посудной лавке на сорок персон сервизы
мир заключенный в рамку и видимый только снизу
не пей воду из этого фарфора всё расклеится скоро не склеить не затушевать
всё потеряется в Сене знать
рыбий глаз из пустого крана пустой зрачок в разрезе экрана
рано нас еще отпустили гулять здесь одних вокруг здания попарно
женщины с пустыми ведрами с осанками гордыми
142
носят супы-помои старыми простынями моют покои
общаются между собой односложными фразами
что-то такое лишнее завелось в пустующем разуме
точит-подтачивает изнутри словно графит свинцового карандаша
ходят вокруг здания попарно
тише говорит нынче тихий час и всё закрывается
если бы знал что так бывает но ведь не знал
143
они теперь проступят сами
вишневый сад и милый дом
на мраморе в семейной драме
на Пушкинской и на Страстном
сними меня на фоне пятен
слепых небес оркестра ям
где остается текст понятен
и первый шрам от сердца прям
вот указатель «выход где-то»
под версткой пепла ножевой
под слоем ветоши из пледа
и под весеннею травой
они теперь проступят сами
вишневый сад игольный двор
где календарь слепит годами
и листья тлеют до сих пор
сними меня на фоне ада
одним щелчком простым числом
здесь повторять так долго надо
про две прямые и потом
про «славен наш Господь в Сионе»
и про сукровицу в уток
144
и всё поёт Giovanni донне
что мир по юности жесток
***
серовский лёд подольский черный мел
зеленка смог но только не успел
разбитым ободком сукровицей бровей
открыткою restante где разведенный клей
серовский сад картофель фри и walker
тебя хранить на самой поздней полке
тебя хранить подземки медный крот
обратной перспективой линий лжет
земля под паром сурика теперь
как на холсте разорванная дверь
как тело обреченное на тело
и контур нанесенный неумело
***
вдруг поняла что забыла всех адресатов Кафки
начала постепенно вспоминать Милена Луцилий нет это не отсюда
так они все лежат в одном столе по ним не наводят справки
по чающим воскресения в первой строфе теперь не бывает чуда
145
так ли закончатся все слова от которых плоть казалась живою
кровь на стекле разбитого для любой красоты сосуда
так ли закончатся слова и всегда говорить с тобою
бежевой бязью штукатурки письмами ниоткуда
памятью выжатой хлопок лен и штампом стертым едва ли
списком зачитанных имен пустой телефонной книги
сколько легло в нее и сколько бы вместе ни забывали
сильные рифмы искать например говорит вериги
146
дома у нас печальны тот же пир он говорит на каждой остановке
перчатки дев прекрасных и неловки движения руки сачок зажав
здесь лёд и медь унылый школьный сплав
он получил в прощенный вторник имя чтобы за стол не сесть теперь с другими
и так она тепла еще покуда что смерть не отменяет веру в чудо
в дыханье роз и ветреность червей
забытый автор говорящий с ней на языке реляций и подколок
последний лёд уже совсем не тонок
и проступает бледная щека так словно речь теперь издалека
заводят лишь бы говорить о речи
всё тот же пир и оплывают свечи на скатерть с перезрелой бахромой
дома печальны и теперь домой вернется разве кто о всех безгрешных
не помолясь в пустой трамвай конечно
***
бумаги синей для абажура купить еще говорила Шура
что всех убьют потому бумага спасает верно да из продмага
вестей сегодня уже не будет стучат на лестнице в двери люди
но все теплы разве только степень их отличает поля да степи
почти не снятся летай во сне и ордер выпишут по весне
на новый дом где растет черешня хоть детство всё не вернуть конечно
а хоть кусочек раскраску Китти наверно знать что вы просто спите
147
один снаряд попадает дважды в пустую кость абажур бумажный
спасает разве слеза и вера и несколько буковок для примера
напишешь пропись полна помарок и темен сад и асфальт так жарок
и нужно жить непременно столько пока на солнце кипит карболка
пока луна закрывает окна пока на несколько слов способна
для всех унесенных взрывной волною пока еще говорит с тобою
из радиоточки весенний морок и кровь подступает к отметке сорок
148
я бы раздосадовался, если бы не любил всякую дань вроде тебя,
чтобы слово царапало, отзывалось в каждом народе,
домашнего прозвища вроде, сколько у тебя в кармане денег,
и куда потом ты ни день их,
Ходасевич безмерно нежен в письмах к жене и к пяти
миллионам погибших за лето на этой войне.
когда мы хотим приласкать или оскорбить человека, красной
вышивки гладь, рубленой щепы под веко,
а то изведусь и приеду, но ветрен Лубянский проезд,
и в гардеробе крадут номерки мимо ярмарки мертвых невест.
успокой меня в каждом письме, что белой костной мукою
земля сыта, и лишь хвалой из каждого рта,
когда правая присно «я» проштемпелеванным ластиком стерта,
Ходасевич очень нежен в письмах к жене, как ранее сказано было,
он купил ей сиреневый пластилин и разверста внутри могила,
только по госту коробок жостовского картона, Анна Ивановна
Чулкова правил хорошего тона столько хотела привить черенкам
жестяной лопатой, мягко лопатка ломает ребро под землею
невиноватой —
расстроил, совсем расстроил, у аналоя их было трое, постановщик
торжественных действ, декоратор милости к падшим,
и что-то еще, но всем всё равно, что в письмах бывает дальше.
149
до блокады уже ничего но погоды теперь золотые
старорежимной оберткой глядят в теплый ад святые
плотью обглоданной костью шуршат разливают кагор на граните
и сторожа закрывают свой сад говорят: «что ж вы, граждане. спите»
в Летнем саду посадить огород поставить Афину с пледом
но теплое время сорвется вот-вот улетит за памятью следом
башню сравняют с землей шпиль воткнется иглой в ладони
здесь брюква растет развивается конный спорт
так звездочки срезать на всякий случай тоскою своею меня не мучай
любовною драмой из старых времен когда каждый третий почти опален