Шокированный герцог ответил:
– Всего три раза, Ваше Величество.
Намек он понял мгновенно и в тот же день отозвал неприятные для маркизы приказы.
В кругу друзей Ришелье не скрывал своего возмущения, говоря, что для него всегда на первом месте стоял придворный этикет, а за время его отсутствия все сильно изменилось, и теперь в государственных ведомствах начнется неразбериха, уж если король настроен поощрять все злоупотребления в Фонтенбло. Он не мог публично объявить о своем недовольстве, поскольку это непосредственно касалось его служебных обязанностей. Вот только он ничего не может поделать: мадам де Помпадур имеет на короля неограниченное влияние. Несмотря на обиду, герцог Ришелье постоянно держался рядом с маркизой и ее труппой, был неизменно любезен, налево и направо рассыпал комплименты, шутил и смеялся, часто рассказывал военные истории, внимательно выслушивал господина де ла Вальер. Поражение его как интенданта ничуть не повлияло на его манеру обхождения: по-прежнему он являлся воплощенной любезностью. Никто и подумать не мог, что за кулисами кипело действо и разгорались страсти. Король в свою очередь лично отметил заслуги обиженного господина де ла Вальер и в честь праздника Благословения свечей удостоил его голубой орденской ленты.
С тех пор маленький театр маркизы действовал еще пять лет, после чего он ей надоел и она совершенно забросила занятия там. За время своего существования на сцене в Фонтенбло было сыграно 122 представления и 61 опера и балет. Маркиза заставляла актеров отрабатывать каждую сцену до тех пор, пока не понимала, что актеры начинают играть безукоризненно. Даже самые известные, профессиональные театральные критики отмечали, что в театре маркизы де Помпадур актеры играют на высочайшем уровне, а сама маркиза просто образец совершенства. Благодаря этому театру положение маркизы при королевском дворе значительно укрепилось, и свое поражение перед этой хрупкой болезненной женщиной вынужден был признать даже всемогущий Ришелье. Придворные, если они желали попасть на представление на Посольской лестнице, умоляли маркизу на коленях, выпрашивая билет на спектакль. Те же, кто мечтали попасть на сцену, изощрялись как могли, чтобы добиться вожделенной цели, буквально пускались во все тяжкие.
Бывало, что придворные пытались подкупить служанку маркизы, мадам дю Оссе, чтобы та посодействовала им перед своей хозяйкой. Тем временем в Париже не с таким восторгом вспоминали театр мадам де Помпадур. Мало того, что дворяне, чувствовавшие себя в Фонтенбло как рыба в воде, время от времени намекали на буржуазное происхождение королевской фаворитки, так теперь возвысили свой голос и буржуа, для которых, как известно, большей ценности, чем деньги, просто не существует. Они стали обвинять маркизу в частых сношениях с правительственными чиновниками (не со всеми, конечно, – со сборщиками налогов), в неоправданно высоких затратах на содержание никому не нужного театра, и это в той стране, где налоги непомерно велики, а большинство населения голодает. К тому же в некотором смысле профессия актера считалась позорной, почти безнравственной. Достаточно вспомнить хотя бы великого Мольера, которому было отказано в христианском погребении только по той причине, что он был актером. Церковь отказывала представителям этой профессии в причастии, а набожному дофину если и удавалось переступить порог театра, то только после крестного знамения («Изыди, Сатана!»).
Слухи разрастались наподобие снежного кома. Уж е весь Париж знал, что только одно представление в Фонтенбло на Посольской лестнице обходится государственной казне в несколько тысяч луидоров. Господин д’Арженвиль с упреком заявил: «Благодаря мадам де Помпадур вся Франция пристрастилась к сцене – как принцы крови, так и буржуазное сословие. Спектакли играют даже в монастырях, что не может не сказаться на воспитании детей, многих из которых воспитывали таким образом, будто они избрали целью своей жизни артистическую карьеру. И все же искать в мадам Помпадур источник зла не хочется, хотя большинство историков склонны обвинять эту женщину во всех мыслимых и немыслимых грехах. Что касается театра, то во Франции он существовал и до маркизы, и к тому же пользовался всеобщей любовью. Но с той поры, что бы ни делала королевская фаворитка, ее действия оценивались исключительно с точки зрения неправомерности, а то и прямого вредительства.
Оставив театр, мадам де Помпадур занялась архитектурой и много сделала для украшения и преобразования Фонтенбло в новом стиле. Благодаря ей утвердился новый архитектурный стиль, который получил развитие и навсегда связан с именем Людовика XVI. Во времена мадам де Помпадур во французской архитектуре почти нельзя было увидеть характерных признаков барокко и рококо, но маркиза первой поняла, что и внешнее, и внутреннее убранство дворцовых помещений, включая мебель, тяготеет к большей строгости линий и прямым углам. Специально для этого она послала в Италию своего брата Мариньи, чтобы тот не только познакомился с влиятельными итальянскими людьми, но и досконально изучил особенности итальянской классической архитектуры. Она желала, чтобы на смену арабескам и завиткам, листкам акантов пришли листья лавра. К несчастью, маркиза прожила недолго и не успела завершить свои великолепные начинания, возглавить новое направление в искусстве, а после нее бразды правления перешли в руки малообразованной и не отличавшейся большим умом мадам Дю Барри, а потом и королевы Марии – Антуанетты.
А пока вернувшийся из поездки Мариньи стал благодаря маркизе директором дворца в Фонтенбло. Этот человек, которого придворные презирали за его низкое происхождение и при его появлении начинали отпускать шуточки вроде «Вон идет Морской с его лентой голубой», благодаря своей природной честности и упорному труду, сумел навести порядок в запутанных королевских финансах, а некоторые дворцовые коллекции открыл для широкого доступа публики.
Теперь, когда ее брат был пристроен, мысли маркизы больше всего занимали ее отец, господин де Пуассон, и дочь Александрина. Сельский помещик господин де Пуассон, которого она старалась порадовать, чем могла, и писала ему бесчисленные трогательные письма, и любимая дочурка были для мадам де Помпадур светом в окне. Отца она видела редко, он приезжал в Фонтенбло только в такие дни, когда его дочь участвовала в очередном спектакле, – просто полюбоваться на нее. Дочку маркиза называла Фан-фан. Она была для матери самым очаровательным и прелестным существом, когда-либо рождавшимся на свет, и эта любовь сквозит в каждой строчке ее писем из Фонтенбло к отцу:
«Сегодня со мной Фан-фан – мы вместе обедали. Она в порядке. К тому, что я тебе уже говорила, добавить нечего; здесь я беднее, чем тогда, когда жила в Париже… Если бы я хотела быть богатой, деньги, которые уходят на все эти вещи (мебель, книги, картины, скульптуры, которыми мадам де Помпадур украшала Фонтенбло – прим. авт.), могли бы приносить мне солидный доход, но я этого никогда не хотела. Я не позволю судьбе сделать меня несчастной – обидеть меня можно только через чувства…»
«Ты прав, что так редко навещаешь меня в Фонтенбло. Если бы ты знал его лучше, то еще больше невзлюбил бы его».
Мадам де Помпадур терпела пребывание в Фонтенбло исключительно из-за огромной любви к Людовику. Ее часто обижали, и подчас даже сам венценосный любовник, когда был не в духе, особенно не стеснялся в выражениях, не задумываясь о том, как больно это может ранить женщину, самоотверженно любящую его. Так, однажды внимание маркизы привлекли дети, увлеченные бриошами, – восьмилетняя Александрина и одиннадцатилетний demi-Луи (batard Людовика XV и мадам де Вантимиль). Неосмотрительно она привела короля, явно пребывавшего не в лучшем расположении духа, взглянуть на двух маленьких очаровательных ангелочков.
– Посмотрите, как хорош этот маленький мальчик! – воскликнула маркиза.
– И что с того? – буркнул Людовик.
– Но ведь он – точная копия своего отца! – продолжала маркиза, не чувствуя, что надвигается буря.
Людовик помрачнел и процедил сквозь зубы:
– Да что вы, мадам? Неужели? А я-то и понятия не имел, что у вас были настолько теплые отношения с господином де Вантимилем.
Ответ был очень резким, но маркиза все же решила продолжить разговор, невзирая на то, что с ее стороны это выглядело более чем опрометчиво. Опустив глаза и не смея взглянуть в лицо обожаемому королю, она пролепетала:
– Эти милые детишки смогли бы стать прелестной парой.
Король так холодно взглянул на нее, словно ледяной водой окатил, и ни слова в ответ не произнес. О разговоре с любовницей он забыл в ту же секунду.
– Он никогда не изменится, – со слезами в голосе сказала горничной мадам де Помпадур. – Как бы я хотела, чтобы этот милый мальчик стал мужем моей дочери! Я предпочла бы его всем прочим герцогам королевского двора. Мне было бы так приятно думать, что в моих внуках течет моя кровь и его – Людовика. Большего счастья я и желать для себя не могла бы.
А дальше произошел случай и того хуже. Маркизе все-таки пришлось обратить внимание и на других герцогов, и свой выбор она наконец остановила на сыне герцога Ришелье, герцоге де Фронсак. Ответ Ришелье звучал холодно и надменно:
– Мой сын по матери, – заявил он, – имеет честь принадлежать к роду Лотарингских принцев. Прежде чем строить матримониальные планы, касающиеся мальчика, мне придется сначала вести переговоры с принцами нашей семьи.
Мадам де Помпадур сразу же поняла намек Ришелье. Конечно, она может рассчитывать на неплохие партии для своей любимой Александрины, но лучшие женихи – принцы крови и герцоги, пусть даже batards, ей недосягаемы. Ей пришлось смириться и обручить дочь с малолетним сыном герцога де Шолна, герцогом де Пикиньи. Было решено поженить пару, когда невесте исполнится 13 лет. К несчастью, в монастыре, где проходило обучение Александрины, с девочкой случился внезапный приступ аппендицита, и мать даже не ус