– Он рисует! – завопил Ги. – Репей мне под скафандр, братцы, если он не рисует!
– Интересно, чем он это делает? – Первеев поднял руку, словно намереваясь почесать гермошлем.
– Не чем, а что…
Короче говоря, кто из них сделал первый шаг – неизвестно.
Дашков отсмотрел фрагмент, чарщангинский андроид вежливо осведомился, не переключить ли линию на непосредственную трансляцию с Луны, благо приемник на правительственном мобиле это позволял.
«Чуть погодя, – сказал Дашков. – Все члены Совета в воздухе?» – «Ласкарис уже приземлился».
– Полагаю, что пора провести селекторное совещание. Задача номер один – этим рейсом захватить с собой максимум специалистов. Слава, голубчик, по параллельному каналу свяжитесь с Луной-один, пусть немедленно начинают эвакуацию астрономов из этого… «Шапито». Оставить только персонал, имеющий непосредственное отношение к проблеме контакта.
– Гм… – позволил себе Левров.
– В чем дело?
– По какому принципу должен определяться круг этих специалистов?
– По принципу пригодности. Передайте – на усмотрение Миграняна. Лингвисты, вирусологи, кибермеханики и робопсихологи…
У него перед глазами невольно возник последний кадр только что просмотренного сообщения с Луны – массивная фигура, скромно притулившаяся на камешке и задумчиво глядящая на Землю.
«Начнем совещание, товарищи», – проговорил он, досадливо замечая, как садится голос, – всегда так, когда раньше времени разбудят…
А они продолжали идти навстречу друг другу, и между ними оставалось не более сорока метров. Шли молча, напряженно вслушиваясь в дыхание друг друга; с каждым шагом все яснее обозначалась неслыханность происходившего – и невозможность вернуться к исходной ситуации. Нужно было срочно придумывать, что же, в конце концов, делать, когда они столкнутся нос к носу, но никому из них не пришло в голову попросту посоветоваться с космодромным начальством, которое их пока, по-видимому, не замечало: все телеобъективы, ближние и дальние, передавали крупным планом героя дня и ничего другого.
– Ребята, – не выдержал простодушный Первеев, – неудобно как-то вчетвером на одного…
– Верно. Я впереди, вы страхуете в шести метрах. – В такие минуты Джанг Фаттах, как никто из них, умел принимать молниеносные и безошибочные решения.
Кроме того, он был старшим как по возрасту, так и по должности. Первеев и Габорги – близнецов, когда они действовали в паре, иначе никто не называл – придержали шаг. И только теперь сухощавая фигурка Фаттаха, стройная даже в скафандре, появилась в поле зрения Миграняна.
«Что там за четверка?! – загремел в шлемофонах его голос. – Я же сказал стоять!!! Мушкетеры нашлись! Кто?»
Он прекрасно видел кто. Цвет скафандров – космодромные ремонтники, по номерам он знал каждого. Впрочем, и без номеров. Вот только Ги и Габора он путал – даже в душевой, не то что в скафандрах. Кричал он от отчаяния, потому что тоже не знал, что делать дальше.
«Назад!..»
– Нельзя, Карен Месропович, – негромко проговорил Фаттах, замедляя шаги, но не останавливаясь. – Теперь уже нельзя.
Тусклая оловянная громадина катила прямо на него, выписывая едва уловимую синусоиду, как конькобежец. Две тумбы, чтобы не сказать – ноги, не шагали, а едва заметно пружинили, плавно выгибаясь то вправо, то влево. Фаттах подумал-подумал да и передразнил – тоже повел коленками туда и сюда. Гость увидел – хотя чем бы ему видеть? – притормозил и верхнюю призму, голову то бишь, наклонил к правому плечу. Они приближались друг к другу теперь совсем медленно и наконец выжидающе замерли. Между ними оставался один шаг, не больше. Выдержка у Фаттаха была железная, у пришельца, по-видимому, нет. Он первый поднял руку и неожиданно гибким движением коснулся нижней части гермошлема, словно взял Джанга за подбородок. В этот миг Фаттах успел отметить, что дыхание в шлемофоне исчезло – стояла абсолютная, космическая тишина.
Фаттах заставил себя улыбнуться, но улыбка никак не хотела держаться на узком сухом лице, окаменевшем от напряжения. Прозрачный шлем с обязательным номером на макушке позволял видеть небольшую изящную голову – как у большинства инопланетников, бритую наголо. Именно голова, а не лицо, почему-то чрезвычайно заинтересовала пришельца. Фаттах почувствовал, что его разворачивают влево, – он повернулся в профиль; упершееся в подбородок щупальце (или все-таки рука?) произвело обратное движение – он повернулся вправо; тогда пришелец откатился чуть-чуть назад и, как показалось Фаттаху, беспомощно оглянулся на висевшую над ними Землю – и опять на Фаттаха – и снова на Землю…
А потом он присел, выгнув опорные тумбы колесом, и принялся что-то чертить на одной из каменных плит, предназначенных для фундамента новой обсерватории. Фаттах нагнулся – на сером камне ярко-розовым мелком был нарисован не то череп, не то Африка.
– Уф-ф-ф… – облегченно выдохнул Джанг. – Есть контакт! – Они выпрямились и стояли теперь друг напротив друга совершенно спокойно. Фаттах только теперь заметил, что где-то в глубине маслянисто-оловянного покрытия пришельца угадывается чрезвычайно тонкая ячеистая структура, – именно эти ячейки, сжимаясь, позволяли ему совершать движения.
– Он меня разглядывает, – проговорил он негромко, улыбаясь уже без принуждения, – на голове у него строчечка крошечных линз, вертикальных, словно кошачьи зрачки. Мелок утоплен в это самое… Олово. Или каучук. Мне бы кусочек мела…
Чего не было, того не было.
– Ну что, пошли посмотрим твой кораблик? – обращаясь к пришельцу, будто к старому знакомому, проговорил Джанг. – К тебе, к тебе! – Он протянул руку в направлении межпланетной «волнушки». Гость полуобернулся – значит, обзор у него был не круговой – и точно таким же движением показал на купол «Шапито». Потом согнул левую руку – нет, все-таки это воспринималось как щупальце или на худой конец пожарный шланг – и розовым мелком нарисовал на своей «голове» человеческие губы.
Нарисовал – и стер.
– Вам видно, Карен Месропович? – негромко, словно гость мог его услышать, проговорил Фаттах. – У него сверху вроде ведерка вверх донышком, но мне почему-то чудится, что оно… как бы сказать… с настроением. То на нем удивление, то нетерпение, то телячий восторг…
«На ведре?»
– Не верите? Вас бы сюда, Карен Месропович…
«Вот уж воистину – меня бы туда! Только от меня до вас – шестнадцать километров. Пока я долечу, вы там такую самодеятельность развернете… А сейчас – хватит. Дашков со всем Советом уже летит, вот им и карты в руки. А ты – давай сворачивай контакт, первая беседа не должна быть продолжительной».
– А как?
«Как-как»… Тактично. Сам заварил – сам расхлебывай».
Мигранян не хотел объяснять подробно все то, что понимал интуитивно: каким-то чудом первый контакт налажен, скорее всего, решающую роль сыграла удивительная чуткость и естественность поведения Фаттаха – недаром он любимец всей Солнечной. Видимо, эти качества наилучшим образом кореллируют с программой, заложенной в этого кибера. Так что пусть продолжает действовать и дальше, руководствуясь собственной интуицией, а не советами со стороны.
Джанг же воспринимал все это несколько иначе. Нарисованные и стертые губы – «я не могу говорить, как вы». Кибер не мог бы так просто и естественно поступить. И потом, у кибера обязательно был бы круговой обзор.
– Ладно, – согласился Джанг. – Сейчас я попытаюсь объяснить ему, что нам – сюда, а ему – туда.
И он попытался. Человек эти жесты понял бы однозначно, но пришелец снова наклонил свое «ведерко» к правому плечу, вскинул руку и нарисовал маленькую Африку прямо на скафандре Фаттаха. Потом решительно скользнул вбок, описал дугу и приблизился к Первееву. Вид у того, надо признать, был наиглупейший: круглый полуоткрытый рот на круглом лице.
Гость вскинул мелок – на скафандре Первеева появились два маленьких концентрических кружка.
А вот Габорги, с их одинаковыми неуемными шевелюрами и пышными усами, его нисколько не тронули. Он как-то походя изобразил на груди Ги одну звездочку, а на том же месте у Габора – две. И, совершив такое дело, уверенно покатил к шлюзовому створу.
Четверка людей неуверенно двинулась за ним. Приблизились к двери.
«Ни-ни!» – угрожающе произнес Мигранян.
Это они и сами понимали. Только было как-то неловко. Сейчас и остальная троица могла бы поклясться, что на абсолютно гладкой поверхности «ведерка» отразилось разочарование и недоумение. Затем гибкое щупальце протянулось к Первееву и чрезвычайно осторожно извлекло у него из кармана носовой платок (про Первеича недаром говорили, что он чихает внутри шлема, а протирает его снаружи). Так же медленно, вероятно демонстративно, гость провел платком по своему лицу и торсу; платок положил у ног Фаттаха. Потом нарисовал у себя на животе несколько головастиков с хвостиками и тут же медленно, торжественно их стер. А потом величаво развернулся и покатил назад, стремительно наращивая темп. Тусклый зайчик метнулся к подножию чужого звездолета и исчез.
– Обидели хорошего человека, – убежденно проговорил Фаттах.
«Ве-ли-ко-лепно!!! – заглушая его голос, проревел Мигранян, у которого камень с души упал. – Все великолепно! Все скафандры – на дезинфекцию третьей степени, образец ткани поместить в камеру анализатора, но до прилета Дашкова не трогать!»
А сам Дашков в это время неуклюже выбирался из мобиля: за три часа полета ноги, привыкшие к обязательной утренней пробежке, немилосердно затекли. Но Дашков тоже был доволен: селекторное совещание, длившееся весь перелет, закончилось вполне результативно. Основные узловые моменты первого контакта были обсуждены, рекомендации подготовлены, специалисты вызваны и тоже сейчас мчались со всех концов света на Чарщангинский космодром.
Теперь можно было пробежаться до диспетчерской и посмотреть наконец, что там непосредственно транслируют с Луны.
За восемь с половиной часов практически ничего не изменилось. Корабль с членами Совета и целым сонмом специалистов находился на подлете к Байконавералу, из «Шапито» были изгнаны его законные обитатели – астрономы, и на весь комплекс, глубоко зарывшийся в лунный грунт, осталось только три биолога, которые с разрешения Дашкова и Вепке провели самый дотошный таможенный досмотр первеевскому платку, но не обнаружили ни единого контрабандного микроба или вируса. Поверить в стерильность такого громадного объекта они, естественно, не могли, поэтому собирались сидеть до победного конца, то есть до прибытия смены. И естественно, нужно было остав