– Ой, бедная моя, я сейчас…
– И с икрой! – крикнула она ему вдогонку.
Он слетал на кухню и тут же вернулся, нагруженный, как гобийский дромадер. Край скатерти, перекинутой через плечо, волочился по траве.
– Замори червячка, а там и картошка спечется.
– Это какой такой червячок имеется в виду? – подозрительно спросила она.
– Не знаю… Фольклор, – растерялся он.
Она посмотрела на него и фыркнула:
– Знаешь, какой ты сейчас со стороны? Как будто опустил все иголки и подвернул их под себя.
– И стал нежно-сиреневым.
– А что, эти твари еще и цвет меняют? Ты, между прочим, стели скатерку, раз принес.
– Меняют, куда же им деться. В зависимости от настроения. Подержи-ка хлебницу… А знаешь, перетащу-ка я тебя во-он туда, у меня там две грядочки: одна – с зеленью разной, петрушкой да кинзушкой, а другая – с клубникой.
– Живые? – восхитилась она.
– А как же? Пока я по другим маякам шастал, у меня тут специальная программа работала, поливально-светоносная. По точнейшему субтропическому графику. Зато всегда на столе – свежая закусь.
– Закусь! А…
– «А» тоже имеет место. Контрабандой, разумеется, но ты моя законная жена, а посему не можешь свидетельствовать против меня на суде.
– А что, были такие правила?
– Ага. Когда были суды. Ну, посиди еще немного, моя умница, я все устрою.
Он наклонился, привычно поцеловал ее в теплый золотой висок и помчался все устраивать. Все или не все, но пушистое ложе с банкетным столом он учинил в полминуты – для этого пригодился вигоневый плед, брошенный в ложбинку между грядками.
– Это – старый-престарый коньяк, – предупредил он, отвинчивая крышку на причудливой, антикварного вида фляге. – Пожалуйста, не обманись в его крепости.
– Цхе-цхе-цхе, какая забота! А что, старая алкоголичка тебе сегодня не требуется?
Он знал, что Анна не умела пить вино – в пространстве такое случалось слишком редко, а на Земле хватало удовольствий и без этого. Он налил совсем понемножку.
– За то, что ты пришла, – сказал он.
– Короче – со свиданьицем!
– Нет, – повторил Алан. – ЗА ТО, ЧТО ТЫ ПРИШЛА.
Он не старался придать своему голосу особую благоговейность, просто так получилось, и он наконец заметил, как дрогнули у нее глаза – не ресницы, а именно глаза. Что-то с ними произошло – то ли сузились зрачки, то ли цвет мгновенно потемнел…
– Ты знаешь, – поспешно проговорила она, словно стараясь снять этот невольный налет высокопарности, – мы лежим нос к носу, как два крокодила.
Он вытянул шею и постарался посмотреть на нее сверху.
– А ты действительно похожа на маленького светло-зеленого крокодильчика, и быть вблизи такого носа я отнюдь не возражаю. Только не болтай задранной ногой, босой притом, – это нарушает сходство.
– А ты ожил, как рептилия на солнце. Изъясняешься высокопарно. А когда я прилетела, ты только и мог, что обещать меня прибить.
– Убить. Это разные вещи – вернее, разные обещания. Кстати, почему ты появилась так незаметно?
– Я прилетела где-то ночью, свет был погашен, небо темное, вот я и задремала на каком-то диванчике там, в закутке у шлюзовой. Проснулась – небо золотое…
– Я уже запрашивал диспетчера, нас подберут не раньше чем утром, так что завтра я сотворю тебе самое синющее на свете небо – эдакое сапфировое яйцо изнутри…
– Выеденное. Спасибо. Не скажу, что оно очень пойдет к моему оливковому платью, да еще и мятому. Нет уж, если хочешь быть до конца галантным, то раздобудь мне нежно-яблочный оттенок – ну, как шкурка у спелой антоновки.
– Будет тебе шкурка спелой антоновки. И серединка будет. Все тебе будет, моя умница, совушка моя ночная перелетная…
– Что касается ночных тварей, то предпочитаю жабу.
– Про жаб ты рассказывала мне в ночь с восемьдесят четвертого на восемьдесят пятый день нашей супружеской жизни. Подумать только, с какими тварями ты меня примирила! Тухти вот таскаю с маяка на маяк. Как по-твоему, он хорош?
– Бесподобен. Тухти, не лижи мне пятку, подхалим несчастный!.. Ой! Алька, забери его немедленно, иначе я…
Алан осторожно подсунул руку под теплое, безопасное брюшко и, размахнувшись, швырнул ежа прямо в бассейн. Раздался специфический звук – сумма плюханья и хрюканья.
– Ну вот, и я, как мрачный сандовский Альберт, пожертвовал ради тебя своим единственным другом.
– О, Господи всемогущий и всепространственный! Обереги нас от черных дыр и сентиментальной старухи Жорж. Ты что, совсем свихнулся в своей глуши, что читаешь эту бретонскую корову?
– И не токмо. А все, что вольно или невольно ассоциируется с тобой. Вот, например, Саади…
– Который целовал исключительно в какое-то хрестоматийное место.
– Ну конечно, ты всегда была нетерпима к традиционализму. Но тысячу лет назад не было ни традиций, ни штампов, а вот как разговаривали с любимой, только послушай: «…и зубами изумленья небо свой прикусит палец, если ты с лица откинешь…» Ну, в общем, что-то там откинешь.
– И что-то обнажишь.
– Анна, ты опять?
– Вот до этих самых пор.
– Дразнишься?
– У-у-у! Провоцирую! Да еще как.
– Анна! Анна, я…
– Алька, ты меня не любишь, ты меня только хочешь! – Ох, как он ненавидел эту ее формулу!
– Если бы ты только могла представить себе, что это такое – столько времени мотаться с маяка на маяк и любить тебя платонически, на расстоянии в десятки парсеков…
– Точнее – ненавидеть.
– На таком расстоянии это одно и то же. Но теперь ты пришла…
Она проворно перевернулась на спину и приподняла руку ладошкой кверху. На ладони стоял пустой стакан.
– Налей-ка мне еще этого дивного пойла и не жадничай. А пока мы будем пить, придумай мне какую-нибудь сказочку поправдоподобнее, почему это вчера вечером, когда мы подлетали, твоего маяка не было на месте.
Вот этого он никак не ожидал. А он-то наивно полагал, что его эксперименты останутся тайной для всей Вселенной! Сердце колотилось так сильно, что в такт ему подрагивали руки. Чтобы как-то скрыть эту дрожь, Алан пошарил вокруг себя – наткнулся на флягу. Снова свинтил крышечку и старательно отмерил ей полстакана. Подумав, добавил еще. Ну и вопрос! Хотя что – вопрос. Знала бы Анна ответ…
– То есть как это – маяк пропал? – спросил он вполне естественным тоном.
– А вот так. По координатам выходило, что он должен был торчать у нашего крейсера прямо под килем, а ни гравилокатор, ни визуальные приборы ничего не показывали. Пеленга, естественно, тоже не наблюдалось. Мы уж думали – прямое попадание. Разнесло какой-нибудь праздношатающейся глыбой, хотя это и архималовероятно. А через пару минут глядь – все на месте. И пеленг исправный. Бывало у тебя подобное?
– И не такое бывало, – равнодушно проговорил Алан, делая вид, словно задерживает дыхание исключительно из любви к неповторимому букету. – Я давно уже замечал, что на корабле, который почтен твоим присутствием, половина команды автоматически теряет способность логически мыслить. Вероятно, теперь твое очарование распространилось и на приборы.
– Складно врешь, – удовлетворенно проговорила она, приподымаясь на локте, чтобы отпить из своего стакана. Просто удивительно, до чего же она спокойна! У любого другого человека в таком положении неминуемо начала бы дрожать рука. А эта – нет, и тонкая лабораторная посудина безмятежно покоится на узкой ладошке.
Он тоже сделал глоток, заел краснобокой недозрелой клубничиной.
Он ничего не хотел ей рассказывать, хотя трудно было удержать все это в себе – то, что до сих пор, наверное, не испытал ни один человек на Земле… И не на Земле – тоже. Ведь что бы он ни вкручивал сейчас Анне, а станция-то действительно пропадала, исчезала из реального континуума на несколько заданных минут (и надо ж было этому крейсеру подгрести именно в это время!), и что самое страшное – это то, что Алан наблюдал все это со стороны.
Он заблаговременно облачился в скафандр и выплыл в пространство, нетерпеливо поглядывая то на ручной секундомер, то на матовый гигантский пузырь станции, серебрящийся, точно кокон водяного паука. Алан прекрасно знал, что именно должно произойти, он был подготовлен к этому и не испытывал ничего, кроме естественного любопытства, и все-таки ужас, который охватил его в тот момент, когда этот кокон превратился в НИЧТО, был просто ни с чем не сравним. Может быть, что-то подобное он ощущал в самой первой своей экспедиции, когда впервые в жизни увидал человеческий труп.
Но тогда это была смерть человека – в сущности, явление страшное, но реальное, если не сказать более. Каждому человеку предстоит умереть.
К тому же тогда вокруг него были другие люди.
А сейчас рядом с ним была временная смерть материи, и такое даже представить себе было невозможно, настолько это было нереально. Алан предусмотрительно держался поодаль, и тем не менее у него возникло ощущение, словно у него выдернули опору из-под ног. В стремительно навалившемся на него оцепенении Алан осознал, что на миллионы километров вокруг не существует ни одной материальной пылинки, и прежде, чем он успел что-нибудь обдумать, руки его уже сами собой нащупали кобуру реактивного пистолета, и мягкий толчок отдачи бросил его прямо на то место, где совсем недавно была станция.
Там была преграда. Нечто. От него можно было оттолкнуться, и оно тотчас же исчезало, и сознание снова мутилось от ужаса, так что Алан даже не мог потом припомнить, просвечивали звезды сквозь это нечто или нет.
А потом станция появилась как ни в чем не бывало, но даже сейчас при одном воспоминании об этих минутах на Алана накатывал такой ошеломляющий страх, что делиться им с Анной он не мог и не хотел.
Вместо ответа он в третий раз отвинтил крышечку с заветной фляжки и, пока темно-золотая струйка мягко вливалась в согретый ладонями стакан, лихорадочно придумывал, на что бы такое перевести разговор, чтобы уйти подальше от таинственного исчезновения станции.
Он чувствовал, как деревенеет его тело в вязкой тишине непомерно затянувшейся паузы. А может, все-таки сказать правду? Иначе с какой-то периодичностью вопрос этот будет повторяться, и каждый раз вот так же неметь, маясь от неуменья соврать… Сказать?