А он уже бежал в генераторную, не разбирая дороги и даже не боясь наступить на ежа, потому что до полуночи оставалось совсем немного, но он уже знал, что успеет, что не позволит навсегда уйти этому сказочному, самому счастливому в его жизни дню. Все складывалось само собой: и то, что именно вчера ему наконец удалось превратить станцию в камеральную машину времени, работающую в ограниченном цикле, и уверенность в успехе – ведь пропадала же она на его глазах на те десять минут, которые он установил на временном реле. Если бы он остался внутри, он их попросту бы не заметил, но он вышел в пространство и умудрился стать свидетелем первого во Вселенной чуда – двукратного повторения коротеньких десяти минут. Именно на такой срок станция и исчезала из реального бытия.
А теперь будет двадцать четыре часа. Целый день, который будет повторяться вечно, потому что каждый раз без нескольких минут двенадцать он будет срывать с приборов синтериклоновые чехлы, радуясь тому, что ничего вчера не переставил, не разъединил, не порушил, а сегодня мешает только вязкий вакуумный клей на приборных чехлах. Утром его не будет… Не будет и обещанного яблочного неба. Будет тот же самый – самый счастливый день.
Он включил циклическое реле, вылетел из генераторной, в несколько прыжков пересек лужайку и, срывая на ходу одежду, успел кинуть в рот шарик быстродействующего снотворного. Еще через секунду он лежал ничком на постели – совсем как вчера, и в последний момент на него накатил ужас: а вдруг это все происходит уже не в первый, а в сто тридцатый или в десять тысяч шестой раз? Что, если это – всего лишь бессчетное повторение однажды прожитого счастливого дня?
Да и счастливого ли? Он вспомнил ее незамутненно-спокойное лицо, выражение которого столько раз ставило его сегодня в тупик. Что укрывалось за паутинкой этого бесстрастия?
И вдруг с изумляющей отчетливостью пришел ответ: ложь. Весь этот сказочный день ей угодно было лгать. До завтрака, до обеда. До полуночи. Почему же он поверил? Да потому, что за все эти годы ему досталось так мало тепла и доброты, что он просто ошалел от ее сегодняшних даров да еще и уверенности в том, что больше это не повторится никогда.
Он захлебнулся от ощущения малости того, что было отпущено ему судьбой, и устыдился жалости к самому себе, а пуще всего – своего нежелания схватить какой-нибудь брус потяжелее и разнести вдребезги проклятое циклическое реле. В конце концов, это ведь несоизмеримо – быть счастливым целый день и всего несколько секунд осознавать, насколько призрачным было его счастье.
Но до полуночи не осталось уже никаких секунд, и он ощутил легкое головокружение и услышал легонькое «пок!», словно вылетела пробка от шампанского. И он очутился уже во вчерашнем сне, не подозревая, что ему предстоит прожить ослепительный, невероятный день, наполненный страстью и отчаяньем, любовью и ложью…
Внутри станции ровная желтизна послушно заливала условное небо, а снаружи, легонечко помахивая крылами в абсолютном вакууме межзвездного пространства, неторопливо пролетал ангел. («Ольга Николаевна, да вы что? У вас же типичная сайнс фикшн, какие тут, к чертям, ангелы?» – «Ах, да не придирайтесь, пожалуйста, ангел тут никакой роли не играет, просто мне нужен некто, всеведущий, но отнюдь не всемогущий – взгляд со стороны. Так что оставьте его в покое, пусть поглядит».)
Да, так вот. Пересекая отдаленный сектор космического пространства, ангел вдруг наткнулся на невидимую, но абсолютно непроницаемую преграду. Звезды сквозь нее не просвечивали. Он потрогал ее перламутровым перстом и задумался. Неужели шеф сотворил? На него не похоже. Ангел напрягся и мгновенно уяснил суть происходящего. Вот оно что: вечное заключение и пытка пожизненным счастьем. Господи, жестокость-то какая, и за что?
Ну, ей-то поделом. Лгать в любви – это такой грех, что пусть теперь и занимается этим, пока звезды не потухнут.
А он? Ангел долго и печально взвешивал на сухоньких ладошках липкий ком вины. Да, пожалуй, и ему в самый раз. Потому что тот, кто позволяет себя обманывать, виновен в той же самой мере, как и тот, кто лжет.
И, утерши руки о хитон, ангел последовал дальше.
Коэффициент ОС
История Земли общеизвестна: она естественным образом делится на каменный век, бронзовый, железный, атомный и эпоху глобальной снайвелизации. Последняя началась с момента официального принятия коэффициента ОС.
Обусловлена же она была многими факторами, из которых важнейшими, пожалуй, были истощение природных ресурсов планеты и уничтожение всех болезней, кроме насморка, который, как известно, не поддается лечению ни на аллопатическом, ни на гомеопатическом, ни на генетическом уровне. Не говоря уж об астральных методах. Открытие ОС как самостоятельного явления принадлежит к классу «открытий методом тыка», столь презираемых в ТРИЗ[1]. Сейчас трудно установить, кому именно принадлежит приоритет, и поэтому соответствующие мемориальные доски висят по меньшей мере на двадцати пунктах механической стирки белья, раскиданных по всем континентам нашей планеты.
Впрочем, не исключено, что сразу в нескольких прачечных мира пришли к выводу, что плохо простиранные носовые платки практически не нужно крахмалить, так как они приобретают квазикрахмальную фактуру за счет остаточной сопливости (этот термин и впоследствии стали кратко именовать «коэффициент ОС»). Это скромное рацпредложение долгое время сохранялось в тайне от клиентов и давало экономию самую незначительную.
Но по мере того, как все болезни на Земле исчезли, насморк, естественно, разросся до нескольких сотен модификаций, заполнил собой всю экологическую нишу болезнетворных микробов и стал повальным бедствием, соизмеримым разве что с перманентной чумой. Правительства всех стран, значительно сократив ассигнования на здравоохранение, все же должны были куда-то тратить остатки бюджета по данной статье, а так как средства борьбы с насморком давно потеряли как эффективность, так и престиж, то правительству не оставалось ничего, как только раздавать населению в неограниченном количестве бесплатные носовые платки. Впрочем, внакладе никто не оставался, так как на носовых платках стали печатать рекламу, предвыборные лозунги, прогнозы погоды и мелкую фантастику.
Утилизация платков тоже была процессом естественным: раз можно было бесплатно получать дюжину новых, то никто не затруднял себя ношением собственных платков в стирку, а выбрасывал использованные в специальные урны, которые были установлены теперь во всех общественных местах. Разумеется, правительство оплачивало работу муниципальных прачечных, которые неоднократно приводили платки к номинальному состоянию, и потребитель не подозревал, что белоснежный хрустящий лоскут уже побывал на своем веку не в одном носу.
Но все имеет предел износа, и примерно после десятикратной стирки платки можно было пускать в переработку.
А на что?
Бумаги почти не требовалось, газеты печатались на платках (дюжина выдавалась как один номер газеты), книги были вытеснены телевидением… И тогда вспомнили о новооткрытом ОС.
Дело в том, что приведение платка в товарный вид требовало уже развитой технологии. И было замечено, что при повышении температуры термической обработки снайвелизированного платка он приобретает самые неожиданные свойства: так, вакуумная сублимация с последующей обработкой на прокатном стане превращает платки с высоким коэффициентом ОС в тончайшие теплоизолирующие пластины. Малый коэффициент ОС в сочетании с лазерной обработкой давал уникальные органические мембраны, а толстослойные покрытия давали превосходный материал для воспроизведения голограмм.
Бесплатная раздача платков вскоре превратилась в принудительное вручение, урны-коллекторы стали индивидуальными с присуждением национальных премий особо выдающимся сопливцам: начали возводиться первые дома из пресснайвелизаторов, парники и теплицы давали невиданные урожаи под пленкой с малым содержанием ОС, которые автоматически устанавливали субтропический климат с высоким содержанием питательных веществ в атмосфере; термоядерная обработка самых грубых вариантов дала великолепные плиты для дорожных покрытий, и т. д. и т. п. Достаточно сказать, что сотни модификаций насморка обеспечили широчайший химический спектр, а вносимые при кипячении платков присадки (люминофоры, магнитофоры, порошок акватофаны и др.) развернули этот спектр до бесконечности.
В тысячах институтов и КБ защищались десятки тысяч диссертаций, ТРИЗ работала до седьмого пота…
Достижениями земной цивилизации заинтересовались гуманоиды дружественных миров. Действительно, впервые в истории Земли человечество нашло способ использовать в промышленных масштабах органические отходы собственного биологического вида. И в каких масштабах!
На Землю потянулись представители инопланетных цивилизаций. Но объединенное правительство Земли, допуская возможность продажи (по бессовестно взвинченным ценам, если уж говорить откровенно) некоторой технической документации, касающейся технологических процессов, наложило категорическое эмбарго на все штаммы болезнетворных вирусов и микробов, вызывающих насморк.
Земля процветала, инопланетяне изнывали от зависти и безрезультативности своего биомедико-промышленного шпионажа.
И однажды грянул гром. Впрочем, его никто не заметил или, вернее, не принял всерьез.
На одном из экваториальных космодромов приземлился корабль с туристами весьма отдаленной планеты, связь с которой поддерживалась только по галакому. Ну, мало ли пришельцев высаживается у нас впервые? Да к тому же планета ничем экстраординарным не отличалась, даже названия ее никто не удосужился запомнить – только прозвище.
Прозвище ее, правда, звучало настораживающе: Синяя Борода. Вероятно, ассоциации вызвали аборигены – двухметровые красавцы, неотразимые до такой степени, что их даже не портило то, что верхняя губа и классический прямой нос были не только темно-синего цвета, но и отливали металлом.