Встречали их традиционно: когда сотни три сих достойных мужей вышли из здания космопорта, к ним устремились очаровательные представительницы слабого пола с разноцветными платками в трепетных перстах.
Но синебородцы, несмотря на относительно высокий уровень своей цивилизации, позволивший им создать трансгалактические корабли, к проявлениям бытовой культуры отнеслись крайне пренебрежительно, попросту отпихнув пленительных дев с их эфирными платочками. Даже более того, предводитель туристской банды, приложив два пальца к вороненому носу, издал звук, сравнимый разве что с ревом иерихонской трубы, и в роскошный куст «глории дев» полетело нечто, напоминающее верблюжий плевок.
Гостеприимные девы отшатнулись, по стенам здания космопорта побежали трещины, а ватиканская роза обратилась в прах.
Столь яркое явление варварского мужества было по достоинству оценено прекрасной половиной рода человеческого: весть о том, что на Землю наконец прибыли настоящие мужчины, полетела во все уголки земного шара со скоростью, значительно превышающей скорость телепатических передач. И неудивительно, что к концу своего месячного пребывания на нашей планете синебородцы, мускулистые, как римские легионеры, и неутомимые в любви, как хорошо выдержанные в казарме гладиаторы, оставили после себя совершенно неучитываемое по количеству и географии размещения потомство.
За первым экскурсионным кораблем последовал второй, затем третий… А примерно через полтора года после знаменательной даты первой высадки синебородцев в сенегальском космопорте началась тихая паника среди педиатров.
Как всегда, несколько лет было потеряно на засекречивание, а потом – на рассекречивание катастрофических данных, пока скандал не перекинулся на широкую прессу и не стал достоянием общественности.
Спустя еще два года правительство наложило категорический запрет на посещение Земли половозрелыми синебородцами мужского пола.
Но было поздно.
Конечно, пользуясь методикой царя Ирода, можно было бы если не истребить, то хотя бы изолировать темноволосых мулатиков, уверенно топающих по всем континентам. Но оставались еще особи с неярко выраженной отцовской наследственностью, которая могла проявиться в любом из последующих поколений.
А маленькие синебородики – их называли «синеносики», что было точнее, – действительно топали, и смеялись, и пели, и плакали, и болели насморком, и пользовались платками, которые в их ручонках расползались и исчезали от первого же употребления. И, глядя на это, плакали и сморкались взрослые дяди и тети, потому что на их глазах закатывался, угасал светлый век земной снайвелизации…
Дело в том, что жители планеты Синяя Борода сморкались концентрированной серной кислотой.
Телушка за морем
Маурильо Андрила, безработный корсиканский фантаст, вопреки сложившемуся стереотипу представлений о корсиканцах, не был ни мстителен, ни экспансивен. Он мирно потягивал свой дешевый бензольный мартини, когда к нему за столик подсел арапистого типа господин, одетый с вульгарной роскошью, бросающейся в глаза даже в субтропических широтах.
– Как живешь, Мурик? – Куцая лоснящая лапа легла на скатерть, незамедлительно оставив сальные пятна.
Маурильо поднял голову – перед ним восседал некто, напоминавший о далеком босоногом детстве, когда вселенная ограничивалась ракушечным пляжем, а представляемые ею блага – закатанными выше колен штанами. Вот только именовался сей некто как-то подозрительно… не то Обол…
– Обол?
– Вспомнил! Санта симплиция! Самое первое мое прозвище… Ах, наш остров, наша юность, наши планы…
Планы? Планов он в деталях не помнил, но вот осуществление их, кажется, расходилось с общепринятыми представлениями о морали и законности. Гм…
– Да, Мурик, затем некоторое время меня именовали Туз… Ну, да это в прошлом! А ты как? Что-то у тебя не склеилось, или нет? Ты, часом, не комми?
– Да как тебе сказать… Я в некотором роде писатель.
– Это же феерично! Ты – мой друг детства, и вдруг… А что, с заработками туговато?
– Не то слово. Попросту не печатают.
– Да не может быть! – взорвался Обол-Туз. – Ты просто не сумел наладить рекламу, гнушаешься журналами…
– Милый мой, я ничем не гнушаюсь, даже профсоюзными газетенками.
– Тогда в чем дело?
– Видишь ли, Обол, я пишу фантастику. Ее с упоением читают дети и категорически не печатают взрослые.
– Ну так пойди на работу, я дам тебе отличную рекомендацию, а фантастику пиши по вечерам, для души…
– Нет, Обол. Писатель – это не тот, кто пишет, а тот, кто печатается. С одной стороны, чтобы оставаться писателем-фантастом, я должен издавать свои книги, а с другой стороны, для того чтобы печататься, я должен перестать быть фантастом-писателем. Но ничего не умею писать, кроме фантастики…
– И ты не видишь выхода?
– Нет…
– Санта спирохетта! – взорвался Обол-Туз. Он, по-видимому, взрывался ежеминутно, иначе ему грозил внутренний перегрев. – Вот что значит, рядом с тобой не было верного друга! Слушай сюда: где, ты думаешь, я так преуспел?
– В Риме?
– Держи карман! С нашими-то законами! Нет Маурильо, не в Риме. И не в Италии. И не в Европе. И, положа руку на сердце, вообще не на Земле.
– Ты рискнул вложить капитал в инопланетную фирму?
– И между прочим, не жалею. А что, по мне не видно?
По нему было видно, и даже очень. Андрила вынужден был это констатировать.
– Видишь ли, Обол, у меня-то нет свободного капитала…
– Но у тебя есть твоя фантастика!
– Милый мой, прихожу я вчера в один толстый журнал, – знаешь, обложка серенькая, буковки красненькие… «Вена» называется. – (По лицу Обола было видно, что зрелище толстых литературных журналов никогда не отягощало его сетчатку.) – Так вот, мне с порога кричат: с фантастикой и не входи!
– Ну, ты преувеличиваешь!..
– Преувеличиваю? Хорошо. Я иду в другой толстый журнал, в «Медузу». Обложка беленькая, буковки пурпурные. Не требуется! Ладно, иду в «Титаник», паскудный такой журналишко, буквищи – во, на обложке что-то похабненькое… «Нам, – говорят, – требуется все такое очень тонкое, очень психологическое…» А ты говоришь: у меня моя фантастика…
– Ну, Мурик, ну дослушай меня! Я хочу предложить тебе бизнес, а ты вешаешь мне спагетти на уши! Дело в том, что на той тарелке, где я обосновался, все обстоит как раз наоборот: там печатают фантастику и только фантастику! А все это… ну, как ее…
– Реалистику.
– Во-во, реалистику – с ней и на порог не пускают. Там, знаешь ли, дела темные, законы неписаные, там никому не светит прочитать про самого себя все как есть. Поэтому там в ходу сказочки да побасенки, а уж что касается фикшн, то она там самая сайнсовая! Ну, летишь со мной?
– Послушай, Обол, ты же деловой человек – зачем тебе я? Воспоминания детства одолевают?
– Ты с меня смеешься! Просто реклама – везде реклама, и если в предисловии к твоим книженциям будет говориться, что некий бизнесмен лет тридцать тому назад таскал вместе с тобой корзины с сардинкой…
– А там поймут, что такое сардинка?
– Ну, Мурик, они же хоть и не люди, и в воде у них тоже не рыбки плавают, но это уже – тонкости перевода…
– …вернись, капрал!
– Слушаюсь, господин цензорофрейтор!
– Что вы мне доставили?
– Фа-ан-тастику, господин цензорофрейтор!
– Наша?
–Никак нет, господин цензорофрейтор! Агенты доставили фельдсвязью откуда-то с промежуточной базы. Установить, что имеется в виду под названием «Корсика», не удалось: такой планеты ни в одном каталоге нет!
– Интересно, и какой дурак поставил на всем этом скотстве гриф «Фантастика»? Вы только послушайте, капрал: «Жителей Лейкомурии называли непарнокопытными потому, что копыта у них были только на одной ноге… – Цензорофрейтор сделал значительную паузу. – Если враги подбирались к ним с той стороны, где копыт не было, то лейкомурцы терпели поражение, но одному гениальному военачальнику пришло в голову комплектовать боевые части как из левокопытных, так и правокопытных солдат. Это свело на нет красоту лейкомурских парадов…» Что вы ухмыляетесь, капрал?
– Виноват, господин цензорофрейтор!
– То-то же. Арифмометр!
– Прошу, господин цензорофрейтор.
– Итак, что мы имеем? Во-первых, разглашение в галактических масштабах строго секретной информации о потенциальной уязвимости живой силы нашей армии… Информация стратегическая! Капрал, сколько за это полагается по нашим, неписаным?
– Высшая мера, господин цензорофрейтор!
– Оч-чень хорошо, капрал. Садитесь за машинку и печатайте: «За разглашение сугубо секретной стратегической информации, сделанное в форме так называемой фантастической миниатюры, некто, именующий себя М. Андрила, приговаривается…» и так далее.
– Что далее, господин цензорофрейтор?
– Расстрел далее. А еще далее следующее: «За разглашение тактических планов противника…» – помните то место, когда «враги подбирались с той стороны…». Так. За это полагается от трех до семи лет. Запишем по максимуму. Далее. «Одному гениальному военачальнику… за неправильную идеологическую оценку высшего чина армии, объявленного затем врагом народа, – пять лет». И далее. «Комплектация боевых частей как из левокопытных, так и правокопытных… Разглашение дислокационных планов Генерального штаба – десять лет». Далее. «Это свело на нет красоту лейкомурских парадов…» Ах, капрал, помните ли вы то время, когда батальоны на плацу хромали синхронно?
– Было времечко…
– Капрал, не распускать сопли! «За деморализацию армии – двенадцать лет». Далее. Вам что-нибудь говорит гнусное прозвище, которое этот писака осмелился дать нашей великой родине?
– Никак нет, господин цензорофрейтор!
– А напрасно. «За потерю бдительности – десять суток карцера». Проанализируем: лейкомурия… Да это же намек на вспышку лейкоза в танковых частях после прохождения зоны нейтронной атаки! Пишите: «За разглашение оперативных сводок с фронтов – еще пятнадцать лет». Итого сколько получается?