„Столица рухнет…“
Островитяне сообщили в органы всепланетной информации о том, что катастрофа была предсказана заранее и нужно ожидать следующую. Oт них отмахнулись. Разумные Миры, так недавно объединившиеся под девизом: „Существует то, что рационально, а то, что не рационально, существовать не должно“, принялись возводить новый мегаполис на сейсмоустойчивом плато.
Прошло десять лет. „…и погибнет скот“. Планета лишилась всего поголовья в считаные месяцы – ураганная пандемия грозила голодом, и спасли положение только опять же соседи по Содружеству.
Но теперь о предсказании Архани заговорили все. С недоумением и ужасом. Ждали вселенского пожара. Десятилетие, другое… Понемногу страхи утихли, об Архани снова позабыли.
Это произошло через сто лет: громадный раскаленный метеорит врезался в засушливые леса экваториальной зоны, оставив гигантский кратер, опоясанный пламенем, из которого не успевали вырваться ни люди, ни животные. „Огонь, тяжелый, как секира“ убедил последних скептиков – все лихорадочно стали готовиться к четвертой беде, самой таинственной, приход которой следовало ожидать из глубин космоса. Впрочем, а почему обязательно – беда? Ведь загадочное „преосуществление“ могло оказаться и благом… Но тех, кто посмел высказывать такие мысли, объявили еретиками со всеми вытекающими из этого последствиями. Из „темного, неведомого мира“ могло обрушиться только зло. Так Содружество Разумных Миров оказалось в добровольной изоляции от множества планет, где уже существовала жизнь, но уровень ее значительно отставал от нашего, как на Кынуэ-4. И потянулись десятилетия, столетия… Прошло около тысячи лет. Страх перед инопланетной опасностью уступил место презрительному высокомерию – Разумные Миры, подпитывающие друг друга, сделали такой рывок в своем развитии, что могли уже ничего не опасаться во всей Вселенной. Страх прошел. Отчуждение осталось. И я понял, что оно оправданно, побывав на Кынуэ…
Между тем я и не заметил, как контейнер с телом вынесли из помещения; стража у входа была уже снята. Так. Круговой видеообзор, пробы воздуха, микрочастицы пыли с подстилающих плит. Все. Выхожу.
Снова ошибка: стража снята не полностью, один оставлен для наблюдения за мной. Подходит. Внешний вид: из всех наблюдаемых мною особей этот стоит на низшей ступени. Пси-спектр – сильнейший пик в области удовлетворения потребностей… каких? Трудно вычленить доминанту – размывающие наслоения. Максимальные – жажда, голод, влечение к совокуплению, тоска по общению. Что-то еще, абсолютно не поддающееся определению, – вероятно, у нас таких потребностей просто не существует. Эмоциональный вектор решительно направлен на меня. Что ему надо? Неужели?..
До чего же я неопытен! Догадаться о его намерениях я мог бы по одному обращению – „убогая“. Мой лингван ведь уже строил этот ряд: убогий, рваный, бывший в употреблении. Значит, если в прошлый раз меня приглашали в качестве соучастника охоты, то теперь мне однозначно и неприкрыто отводится роль жертвы – „убогой“. Теперь понятно: тело, находящееся в контейнере, оказалось непригодным к употреблению, и все присутствовавшие при начале ритуала отбыли туда, где будет проводиться новый обряд – уже со мной в качестве пассивного участника. Что ж, это будет моим последним наблюдением на Кынуэ. Эти дикари не могут подозревать, что я защищен неуязвимым скафандром. Так что я смогу зафиксировать всю процедуру поэтапно, вплоть до того момента, когда моих контактеров постигнет глубокое разочарование.
Стоп. Я теряю беспристрастность, – кажется, я опустился до эмоции, напоминающей ненависть. К дикарям-то! Это недопустимо. Вернуться к состоянию внимательной беспристрастности. Вот так. Тем более что мы продолжаем двигаться по открытому пространству, направляясь к хаотичному скоплению кынуитских жилищ.
Эмоциональная гамма моего проводника между тем только усиливается. Почему я не могу до конца идентифицировать ее компоненты? Предвкушение сытости, полового удовлетворения, какого-то наркотического состояния – все это естественно и предсказуемо для существа такого уровня. Но вот вектор, обращенный на меня…
М-да. Всего мог ожидать. Любой патологии.
Но этот недоразвитый абориген совершенно искренне собирался МЕНЯ ОСЧАСТЛИВИТЬ!»
Котька так никогда и не смог понять, почему не заладилась его городская жизнь. Задумывалось все складно, да и в армии вроде все было путем. Играл на своей трехрядке, приплясывал, частушки, необидные для начальства, складывал – не слишком похабные. В ансамбле, правда, старлей, послушав его козлетон, велел на сцене варежку отвешивать, а сигнала не подавать. Котька не обиделся, знал, что голосок у него под стать фигуре. Дальше округа пробиться не удалось, смотр в столице тоже улыбнулся, но Котьку вовремя заметил сам генерал – за рыжий чуб и носик конопатый; обозвал Васей Теркиным – говорят, потом на генеральском своем закусоне добавил: «недоделанный». Но после генеральского кивка Котька был надежно застрахован от губы, хотя петь вслух ему старлей так и не разрешил. Так и промчались три благополучных солдатских года; все дембелюшники подались в город с шоферскими правами, а Котька – с трехрядкой своей безотказной. На том Котькино везение и кончилось. Устроился вроде. И в получку приносил вроде прилично, только утекало все невесть куда. Армейские его братки, а ныне – кореша общежитские, что ни день приходили с бутыльком; Котька, по старинной деревенской привычке, что-де гармонисту ставится, а не то что с него берется, – как-то раз решил возместить нехватку финансов тальяношным перебором. Кореша минут десять внимали в ледяном молчании и даже некотором изумлении, как ежели предстал бы перед ними Константин в стрелецком кафтане и с бородою до причинного места. Затем, дождавшись паузы, один из слушателей задумчиво осведомился: а не прихватил ли Котька из родимой деревни и дедовскую берданку?
Котька простодушно ответил, что берданкой не обзавелся, и естественно поинтересовался: а на кой она сдалась? «А вот мы б твою гармошку да из твоей же поганой берданки», – ласково пообещали ему, и с тех пор Котька, когда наличность не позволяла соответствовать, стал исчезать из помещения. Идея была в корне неверна, потому что кореша начали заявляться не токмо с бутылками, но и с девицами без всяких принципов, но в боевой раскраске; к Котьке обращались уже традиционно: «А ты, недоделок, выметывайся!»
Котька практически остался без угла.
Где заночевать, он, конечно, находил – мир не без добрых людей, – но это были чужие углы. И не приходило Котьке в его рыжую бесталанную голову, что все беды его – от того лучшего, что еще сохранилось кое-где в отдаленных русских деревеньках и было заложено в его детскую душу так же просто и естественно, как складывается в заветный сундучок чистая рубаха и пара исподнего – «на умирало».
Котька органически не мог красть.
Ненадолго хватило беззлобного Котькиного характера и оптимизма, сопутствующего деревенскому солнечному чубчику, когда удавалось уговорить себя, что-де образуется, соседи по комнатушке переменятся, из подсобки в цех переведут и все будет трали-вали; но незримая трещина между ним и миром ежевечерних полубанок, ларешных бабонек и их небрежных кошелок, из которых ласточками порхали на стол бельгийские колбаски, чилийская консервь и прочая неупотребимая на собственной родине снедь, – да уже не трещина, а самая что ни есть глубокая теснина Дарьяла все ширилась, оставляя Котьку на скудном берегу праведных заработков, скорбного недоумения и невыносимого для простой души одиночества.
Награда за праведность, как и водится, свалилась нежданно. Снизошла она на Катьку в виде комендантши общежития, лютой лимитчицы неопределенного возраста, внезапно возымевшей страсть переквалифицироваться в челночницы. Для будущего товара требовался сторож, а наметанный глаз комендантши давно отметил несовременную, чуть ли не патологическую честность парня. Неистребимая комендантская привычка к «оформлению» обошлась Котьке в лиловый штамп на соответствующей странице паспорта, и он обрел законные права на шестиметровый закуток в приобщежитской квартирке; супружеские же права были раз и навсегда определены хриплым «ни-ни!».
Полновластная хозяйка оказалась покладистей, чем можно было опасаться, тем более что едва ли не ежемесячно она отбывала в юго-восточном направлении и возвращалась не раньше чем через двенадцать дней, наполняя квартиру клейкими клетчатыми сумками, неженским матом в адрес таможенников и трупным душком самогона.
И эти дни всецело принадлежали Котьке.
Казалось бы, вот тут-то и побахвалиться ему перед старыми корешами, тут-то и распустить перед ними хвост – и жилплощадь с оборудованной кухонькой, и запасы зелья, которое с хозяйкой гнали посменно и потому не считались… Так нет же. Его давнишняя мечта – чтобы перестали величать его Котькой-обсоском – вдруг утратила свою первостепенность. И секретом самоутверждения этого незадачливого бедолаги, его сокровенной тайной было открытие, сделанное им одновременно и случайно и закономерно, ибо только истинно простой и чистой душе, которой, как известно, уготовано местечко в Царствии Небесном, мог открыться такой неиссякаемый источник бескорыстной и светлой радости. Никто из давнишних Котькиных собутыльников этого света просто-напросто не разглядел бы; Котька же изумился – и жизнь его приобрела новый смысл.
С той поры каждый раз, когда его квартировладелица отправлялась на подножные турецко-эмиратские корма, Котька заходился от сладкого предчувствия. Едва дождавшись субботы, он прибирался, то есть выгребал двухнедельный мусор, надевал чистое исподнее, закупал в кулинарии, где подешевле, пяток пирожных и чистил селедку; совершив эти великие приготовления, он отправлялся в свободный поиск.
Он не шел к шикарным магазинам, театрам и тем паче казино – там водились исключительно крашеные и наглые, сами ищущие мужика и полагающие обязательной хрусткую блекло-зеленую мзду. Нет, Котька-обсосок искал совсем, совсем иного. На стылых папертях, на горьких поминках, куда ему порой удавалось затесаться под осуждающим взглядом отца Прокопия, – в безрадостной, бессчастной тени он точным и цепким взглядом отыскивал самую безнадежную вековуху, бледную немочь, раз и навсегда отлученную судьбой от надежды на мужскую ласку. Инстинктивно выбрав нужный тон, он бывал то деликатно сдержан, то витиевато многословен, но обязательно – искренен и, пока он вел свою избранницу в невзрачную конурку, вспоминал обычно родное село с речными кисельными туманами, подкаменными бычками-агахами и весенней черемуховой ворожбой. Тут осечки не бывало. Котькину воркотню можно было бы определить как «народная песня в прозе», и пленницы его красноречия, давно отвыкшие от разговоров, выходящих за черту современного нулевого уровн