– Простите, мисс, – проговорил он, великолепно смущаясь, – надеюсь, вы дадите мне возможность загладить мой промах где-нибудь на Земле?
«Вот как славно, – искренне порадовалась Ираида Васильевна, – и голубой космический костюм Паше к лицу, и этот румянец… И сам О’Брайн улыбается. Все будет хорошо, все еще будет хорошо».
«A что, – думала Симона, – пусть не журавль в небе, зато синица в руках. И какая синица!»
Ада смотрела на них, безмятежно приподняв брови: «А ведь это – игра. И игра на самом высоком уровне. Только – зачем? Не ради же интрижки с маленькой стюардессой?»
В салоне было не слишком светло и удивительно уютно; невидимая пленка синтериклона, разделявшая стол, не мешала общей беседе, так как была абсолютно звукопроницаема. И сама беседа была уютной, неторопливой, домашней. Говорили о Венере, к которой здесь, у «Первой Козырева», относились несколько снисходительно, по-соседски, словно она находилась в той же системе вспомогательных станций и была притом не лучшей из них.
– А Мурзукский рудник, вероятно, придется прикрыть, – сказала Симона, возвращая разговор к прерванной теме. – Это возле Сахарского хребта, ваш кормонилит как раз там и добывают. Так вот, за прошлую неделю туда пожаловало уже два венерианина. Какое уж тут невступление в контакт! Хорошо, что ваши ребята вовремя спохватились, выволокли их из зоны действия машин.
– А вы не знаете подробностей? – почтительно спросил Санти.
– Ну? – Симона приготовилась слушать, хотя с недавнего времени у нее появилось подозрение, что этот мальчик врет, как в худшем случае – Мюнхгаузен, а в лучшем – Ийон Тихий.
– Так вот, ребята с Мурзукского недавно подстрелили пару зверюшек, не помню, как они называются, но что-то вроде наших кенгуру. Хотели привезти домой – знаете, сколько за такие штуки в наших музеях платят? А биолог – Пино его знает, здоровенный такой верзила, – попросил одну взаймы. Все долго гадали, зачем ему эта шкура на Венере: ну, на Земле – это было бы еще понятно. Перед девочкой похвастать или еще что-нибудь подобное. А в первых числах августа вдруг сигнал тревоги – кто-то залез в зону действия машин. Все бросились к экранам, а там огромная фигура, шкура кенгуру, а походка как у биолога, выносит на руках маленького венерианина. Вынес из зоны, на ноги поставил, да еще подшлепнул – не шатайся, где не положено.
– Вполне правдоподобно, – сказала Симона.
Оно действительно было вполне правдоподобно, это маленькое происшествие с любознательным венерианином. Но вот фигура благородного янки, выносящего на своих руках из опасной зоны маленького аборигена…
А если врет, то зачем?
Симона глянула на Аду: ага, и та не верила.
– До чего же все это надоело: замаскированные станции, телепередатчики чуть ли не в дуплах деревьев, вся эта мышиная возня вокруг невступления в контакт… А я бы сейчас собрала всех их детенышей и – к ним, воспитателем в детский сад.
– И воспитала бы из них головорезов, – засмеялась Ада.
– А вы считаете себя вправе учить их жить так, как живете вы сами? – спросил О’Брайн.
– Упаси боже, – замахала руками Симона, – совсем наоборот! Я учила бы их жить, исходя из собственных ошибок.
– Собственных – это в частности, – заметил Санти, – но нужно учитывать и более существенные заблуждения, свойственные не отдельному человеку, а…
– Начинается, – сказала Симона. – Вижу, что в ближайшие десять лет мне не быть воспитательницей в детском саду.
– Почему же, – упрямо возразил Санти. – Нужно только договориться. Договаривались же наши страны буквально по всем вопросам. Нет никакого сомнения, что тот строй, который возникнет на Венере после появления там общества – согласитесь, что его там пока вообще нет, есть только стаи (все женщины дружно поморщились), – так вот, этот строй – я не возражаю даже против того, чтобы он назывался коммунистическим, – этот строй будет отличаться и от того, что имеет место в вашей стране, и от того, к чему в конце концов придем мы.
– Естественно, – сказала Симона, – потому что в конце концов и мы и вы – все придем к одному и тому же.
– Сомневаюсь, – мягко проговорил Санти. – Уже тот кибернетический социализм, который мы построили в нашей стране, принципиально отличается от того социализма, который имел место в России и сейчас еще наблюдается в некоторых странах. – (Симона начала медленно бледнеть.) – Не умаляя значения вашего великого примера, – Санти весьма небрежно сделал ручкой, – мы все-таки возьмем на себя смелость развиваться самостоятельно, и, пока мы, так же как и вы, являемся космической державой, мы будем… э-э-э… протестовать против насильственного насаждения среди венерианцев исключительно ваших взглядов. Пусть они себе строят коммунизм, но пусть они имеют свободу выбора, с кого брать пример – с вас или с нас.
– Та-ак, – протянула Симона. – Мало нам, значит, было социализма по-американски, теперь нам обещают и коммунизм под тем же соусом. А не слишком ли легко вы бросаетесь словами, мой мальчик? Ведь это, черт побери, не шашлыки – по-вашему, по-нашему! Мы свой социализм – мы его горбом, кровью и потом выстроили. И коммунизм – это великая работа. Никто ее не считает, просто каждый по совести делает немножко больше, чем может. Так что, вообще-то, коммунизм – это Совесть. С большой буквы. А для вас, я вижу, уже все равно, – в один прекрасный день, когда совсем не за что держаться стало, выкинули последнюю соломинку: граждане свободной Америки, у нас, видите ли, уже сам собой сложился социализм. Кибернетический притом, что является высшей его ступенью. Так что, пожалуйста, без революций. Не так ли, а?
Санти поднял на нее ясные глаза – ну и расправляются же здесь с гостями, и, судя по всему, это тут обычное явление – и заговорил негромко и сосредоточенно, как пай-мальчик, отвечающий урок:
– Ни тот мирный переход от капитализма к социализму, который имел место в нашей стране, ни то расширенное понятие о социализме, к которому пришли американские теоретики, не только не противоречат марксистской диалектике…
– А ваши безработные? Они что – тоже не противоречат? – перебила его Ада.
– У нас нет безработных.
– М-да?
– Мисс, ради бога, поддержите меня. – Санти обернулся к Паоле, через упруго подавшийся синтериклон коснулся ее близкого плеча. – Скажите вашим коллегам, что любой американец, не нашедший работы по специальности, получает в неделю один час общественных работ, причем оплата этого труда настолько высока, что она позволяет ему не только прокормиться самому, но и содержать семью.
– То есть не помереть с голоду, – задумчиво сказала Ираида Васильевна. – То-то и оно, что рождаемость у вас…
– Рождаемость – вопрос другой, – быстро перебил ее Санти. – Не будем уклоняться. Что же касается работы по специальности, то мы не можем предоставить ее каждому, потому что это значило бы…
Он остановился и глянул на Паолу, давая ей закончить свою мысль.
– …это значило бы подорвать конкуренцию. А конкуренция – залог прогресса, – старательно, как на уроке, проговорила Паола.
Ада презрительно пожала плечами, чего, в общем-то, никогда себе не позволяла:
– Ну а эксплуатация трудящихся? И это при социализме?
– Помилуйте, эксплуатации давно не существует. Каждый рабочий полностью получает за свой труд. Полностью. Не так ли, мисс?
– Конечно, мистер Стрейнджер. Капиталисты… – Паола беспомощно наморщила лобик, – они присваивают себе только труд роботов. А живые люди полностью получают по труду.
Паола раскраснелась, поставила локти на стол.
Впервые она, как равная, принимала участие в таком умном разговоре.
– Труд роботов… – вздохнула Ада. – Горе ты мое. Когда это машины могли трудиться?
Паола сначала испуганно захлопала глазами, а потом и вовсе примолкла.
– Послушайте, вы, знаток русского языка, – заговорила притихшая на время Симона, – а вам известен такой термин – «Липа»? Да? А «Развесистая клюква»?
– Так вот, ваш кибернетический социализм по-американски…
– Мадам, – спокойно проговорил Дэниел О’Брайн, и Мортусян перестал жевать. – Вы забываете, что я тоже американец.
Симона обернулась к нему, фыркнула:
– Дорогой капитан, это единственное, что примиряет меня с Америкой.
Дэниел наклонил голову – ровно настолько, чтобы не показаться неучтивым. И всей кожей почувствовал взгляд Санти Стрейнджера. А действительно, стоит ли быть учтивым с какой-то марокканкой? Дэниел постарался смотреть на бесцветный экран фона – так, чтобы взгляд приходился посередине между Адой и Ираидой Васильевной.
Ираида Васильевна поднялась:
– Очень жаль, господа, но мы не хотели бы, чтобы корабль задержался на «Арамисе» по нашей вине. Салон и библиотека в вашем распоряжении. И разумеется, буфет. Паша, займи гостей.
Мужчины поднялись вместе с ней. Паола улыбнулась, как и подобало хозяйке, вступающей в свои права, спросила:
– Может быть, еще кофе?
Санти опустился на свое место и положил ноги на кресло Мортусяна, приняв естественную и непринужденную позу усталого человека:
– Если это вас не затруднит, мисс, то еще чашечку. – Паола побежала на кухню.
– Отдыхайте, ребята, – сказал капитан и направился в свою каюту.
Мортусян подошел к Санти, перегнулся через спинку его кресла, выплюнул абрикосовую косточку:
– Мне смыться?
– Как знаешь.
– Развлекаешься с девочками?
– И другим советую.
Мортусян как-то неопределенно хмыкнул, нежно погладил Санти по голове:
– Ну-ну, паинька, – и тоже направился к себе.
Паола с чашечкой на подносе впорхнула в салон. Увидела Санти. Одного только Санти. Значит, снова до утра… и – приветливым тоном хорошо вышколенной стюардессы:
– Кофе, мистер Стрейнджер… – и запнулась: между ними был синтериклон. Такой промах для опытной стюардессы…
Она так и стояла, мучительно краснея все больше и больше, хотя давно уже могло показаться, что дальше уже некуда; но особенностью Паолы было то, что она умудрялась краснеть практически беспредельно. И эта глупая, ненужная чашка в руках…