– За той же субординацией. Экспедиция, сам понимаешь, на каком положении, каждый шаг на виду: снизу кемиты, сверху твоя милость.
– Ну, достославный Колизей со всеми его секретами не очень-то нас интересует. Если и за вами приглядывать – еще одну «Рогнеду» подвешивать нужно. А что до субординации, то вот вернетесь на базу – тут ты ей больше и не начальник. Да меня не позабудь в сваты.
– Тебя забудешь!
В разговоре наметилась едва уловимая пауза.
– Что стряслось, Кантемир? – быстро и очень серьезно спросил Абоянцев, разом теряя традиционный шутовской тон, позволявший им коротать вечерние свободные часы.
– Решительно ничего, Салтан, слава Спящим Богам!
– Выкладывай, выкладывай! Ты же непосредственно общаешься с базой, не то что я, питающийся протокольными цидульками. Кто у тебя там на прямом контакте? Чеслав Леферри? Ты ж его по экспедиции на Камшилку знал, так что коридорно-кулуарной информации у тебя – сухогруз и маленькая ракетка.
– Да на кой тебе эти сплетни, владетельный хан кемитский? Почитай развертку, вон она у тебя в накопителе парится, а потом и поговорим.
– Кантемир!!!
– Что – Кантемир? С завтрашнего дня начинается непосредственная трансляция из города аж по шестнадцати каналам. До сих пор вся видеосолянка поступала на «Рогнеду», и я с мальчиками до одури сортировал все по темам, отжимал воду и в виде концентратов спускал тебе обратно. Так вот, кончилась вам эта сладкая жизнь. Теперь сами выбирайте: улицы, дворы, ну и этот тараканник… как его… Закрытый Дом. Адаптируйтесь на здоровье.
– Кантемир, это же…
– Ну, подарок судьбы или Совета, как тебе больше нравится.
– Да ты ничего не понял! Это же помилование, Кантемирушка, ведь если бы нас решили эвакуировать, то ни о каких трансляциях и речи не было бы! Фу, две горы с плеч…
– С половиной. Потому как из сугубо конфиденциальных источников – учти – никому! – стало известно, что появился седьмой вариант: если ваше пребывание здесь будет признано неперспективным, то весь Колизей с чадами и домочадцами не вернут на Большую Землю, а перебазируют в район вертолетной площадки. Для вас, собственно, и разницы никакой – трансляция будет вестись из того же города, вы ж его напрямую и не видели.
– Ну, это ты несерьезно, Кантемир. У меня ж какое хозяйство: одни грядки чего стоят, насквозь Кристиниными слезами промочены! Родничок славный, чистый… А что, уже есть решение?
– Ну что ты, Салтан, как ребенок, в самом деле! Разве без тебя будут это решать? Ты, Гамалей, Аделаида – вы еще назаседаетесь, надискутируетесь. Тошно станет. Но пока даже им – ни гугу. Все пока на уровне мнений.
– Чьих мнений? Тебе не кажется, что наше мнение нужно было выслушать в первую очередь?
– Не кажется ли – мне?
– Да, – сказал Абоянцев, – это я уже малость того… От огорчения. Ты прости, Кантемир. Я понимаю, что ты-то ничего не решаешь. Но и ты меня пойми, ведь это моя последняя экспедиция! Я же старик, Кантемир, меня больше не пошлют. Та-Кемт – это мое последнее…
– Не срамись, Салтан. Во-первых, ничего не решено, а во-вторых, вернешься на базу, будешь заведовать Объединенным институтом истории и развития Та-Кемта, со всеми его мыследеями и летаргическими Богами. Самое стариковское дело. Завидую. Мне вот института не предложат.
– Я тебя замом возьму, – сказал Абоянцев с наигранной веселостью – ему уже было стыдно. – Зам по сбору информации на высших инстанциях – звучит?
– Да уж говорил бы попросту: зам по сплетням. Но я и от такой должности не откажусь. Все лучше, чем совсем без дела. Никогда не думал, что это так страшно – стать стариком…
– Полно, полно, Кантемирушка. Оба мы старые хрычи. Так что непонятно, чего жальче – себя ли или вот Колизея, последнего моего дома небесного… – Он погладил сухонькими пальцами стекло экрана, и оно отозвалось легким потрескиванием. – Выходит, провалиться ему, бедолаге, под землю, как граду Китежу.
– Китеж под воду ушел, не путай.
– А, склероз. Другой был город какой-то, не наш Китеж. Мне Гамалей рассказывал. Целый город, провалившийся со всеми обитателями. Да еще и в пасхальную ночь, под звон колоколов. Как бишь его… Не помню. Ничего не помню. И помнить не хочу. Свернуть экспедицию! И какую экспедицию! Кантемир, твой голос в Совете все-таки один из решающих – ты что, тоже считаешь продолжение эксперимента бесперспективным?
– Напротив. Перспективы налицо. Ты не дослушал. Только… Перспективы-то совсем не те, на которые мы рассчитывали. То есть мы предусматривали вариант религиозной распри, ты же помнишь, Роборовский предупреждал… Но все-таки хотелось, чтобы это было побочным эффектом, а не единственным следствием нашего контакта.
– Постой, постой! Я регулярно прослушиваю чуть не половину всех записей, которые вы мне спускаете, и ни разу не уловил даже намеков на какую-либо ересь. Для возникновения нового религиозного течения требуется немало времени…
– Положим! Кто-то в свое время заметил, что для подобной операции Лютеру понадобилась всего одна чернильница и одна стопка бумаги – долго ли умеючи? Правда, кемиты – городские кемиты, не храмовые – сплошь безграмотны, да к тому же и фантастически инертны.
– Ну, батюшка мой, жреческая флегматичность тоже потрясающа, это я тебе говорю как крупный профан в истории всех религий. Будь это на нашей Земле, такой религии щелчка было бы довольно! Но где он, этот щелчок?
– Есть, есть, Салтан. Ты или пропустил, или еще руки не дошли. Мы тут выудили серию прелестнейших диалогов, – естественно, пока это легчайшие намеки, так сказать, прелюдия кемитского кальвинизма. Но какая первозданная чистота, какой классический примитив: долой Богодухов дрыхнущих – да здравствуют Боги жующие!
– То есть мы, грешные, с нашим трехразовым питанием по самому скромному экспедиционному рациону? Бывают в жизни злые шутки, но представить себе нашу полупрозрачную Кристину в роли богини обжорства… Это несерьезно, Кантемир.
– У твоей Кристины здоровый детский аппетит, как следует из Аделаидиных сводок. Но когда Сэр Найджел везет на стилизованной таратайке гору дымящихся антрекотов, тебе непременно хочется, чтобы взирающие с благоговением кемиты тут же взяли на вооружение колесо от таратайки. А они – дети природы, они предпочитают антрекот!
– Согласен на антрекот, но почему бы им не заинтересоваться заодно ножом и вилкой? С ножом можно съесть два антрекота!
– Излишества не в ходу у примитивных религий, к тому же кемиты за считаные минуты отращивают себе стальные когти: с такими когтями можно, во-первых, вырвать у ближнего своего, а затем удержать и три антрекота, а это важнее. Так что с орудиями производства мы сели в основательную лужу, Салтан свет-Абдикович, и это не кулуарные мнения – это факт.
– Но ведь не могли же мы, в самом деле, навязать им ту или иную альтернативу? Мы должны были сдвинуть их с мертвой точки, вышибить их из этого проклятого социостазиса, предложить им выбор, в конце концов, ведь такова была изначальная задача?..
– Знаешь, Салтан, чем больше ты сейчас впадаешь в панику, тем основательнее я успокаиваюсь. А то уж я было начал себя казнить, что выболтал тебе все сплетни, роящиеся вокруг Совета по контактам. А теперь вижу – все правильно. Потому что если бы ты вот так же начал паниковать при всем честном народе, это было бы, как говорят кемиты при виде жующих, «срамно и постыдно»!
– То ли еще будет, Кантемир, то ли еще будет! Когда узнают мои ребята, Самвел, Кшися, двойняхи эти оголтелые, что нас собираются перебрасывать…
– Ну-ну, не такие уж они дети малые, неразумные, какими представляются тебе в отеческих твоих заботах. Знали они, на что идут. И что могут их отсюда убрать не то что через год – на третий день, землицы не понюхав и воды не испив, тоже знали. А крепче всего они знали первый постулат дальнепланетчиков: при контакте с менее развитой цивилизацией ВОЗДЕЙСТВИЕ ДОЛЖНО БЫТЬ МИНИМАЛЬНЫМ.
– Минимальное воздействие и хреновый эффект… А может, надо было воздействовать чуточку посильнее? Ведь какие возможности открывались перед кемитами, неужели ты для себя не проигрывал эти варианты, а, Кантемир? Прирожденные экспериментаторы, с их-то руками, с их неприхотливостью и дисциплиной, – за считаные десятилетия они могли бы снова заселить все земли средних широт, откуда они откочевали на экватор, образовать единое государство, перескочив сразу через несколько социально-экономических формаций…
– Как кенгуру. Да, они могли. Но выбрали другое – полуголодное существование, молитвы, сны. Сами выбрали свой путь.
– И опять жрецы, пирамиды, жертвоприношения, мракобесие, инквизиция…
– Да, но, если нам удастся снять ограничение рождаемости, можно считать, что мы уже наполовину спасли это сонное царство.
– Знаешь, голубчик, мне от этой уверенности как-то не легче. О! Видимость улучшается – луна зашла. Пора проветриваться.
– В каком смысле?
– В прямом. Хотя если нас перебазируют, то какой смысл?
– В том, чтобы стоять до конца, всегда есть если не смысл, то хотя бы какая-то прелесть…
– Вот-вот. Так что я пошел – стоять до конца. Как обелиск.
Что-то ткнулось прямо в ноздрю, защекотало – Инебел сморщился, сдавленно чихнул и потер тыльной стороной зудящую верхнюю губу. Едва слышно щелкнуло, в нос проник отчетливый медовый запах. Видно, запоздалый муракиш-медонос тащил свою крошечную восковую коробочку, да на пути его, как гора, разлегся человек – ни обежать, ни перепрыгнуть с полной ношей. Сам муракиш отпрыгнул, а мед липкой смолкой размазался над верхней губой, – чихай теперь до самого рассвета…
Инебел приподнялся на локте. Вечернее солнце уже зашло за гадючий лес, и в непроглядной тьме невозможно было различить, где кончаются последние купы его развесистых деревьев, а где начинается рахитичная поросль окраинных городских садов. Впрочем, города отсюда и не должно было быть видно, но не светилось и обиталище Нездешних, черной неживой громадой угадывающееся посреди кочковатого лугового пастбища, с которого тянуло дурманом вечерних фиалок.