– Скоро придут еще, – сказала Апль. – Пещерка вот тесна…
– С этого и начнем.
Вновь прибывшие, как и следовало ожидать, ошеломленно замерли на другом конце поляны; один только Кантемир двинулся по прямой, четко печатая шаг и разбрызгивая светлую ручейную воду.
– Послушай, Ян, – крикнул он, – если начинать с генератора защитного поля…
– Мы уже начали, Кантемир, – отвечал Гамалей, переходя на будничный, рабочий тон. – Мы все начали с самого начала. Только без Божественного ореола и сопутствующих чудес.
– Что-то ты много декламируешь, как я погляжу, – задумчиво проговорил Кантемир, уставясь в пряжку на его провисшем поясе.
– Я не декламирую, я просто думаю вслух. Первым делом мы, естественно, изничтожим всю эту зелень подколодную, что в храмовом водоеме делает воду мертвой. Результаты скажутся быстро и ощутимо. Значит, надо готовить поселение, способное принять не десяток ребятишек. И не два десятка. И не три. Первое время жрецы озвереют – сотнями придется спасаться…
– К тому времени с базы караван подоспеет!
Ох и привыкли же мы к этой пуповине, которая связывает нас с собственной планетой, – и поит, и кормит, и советами питает! Может, оттого и мыслим с оглядкой?
– Рядовой Кантемир! Отставить разговоры. Думать вслух разрешается только начальнику экспедиционной группы, а ты уж как-нибудь про себя… – Он оглядел товарищей, невольно обернувшихся на непривычную интонацию. – И еще, уже всем: с этой минуты прошу говорить только так, чтобы было понятно детям.
Он улыбнулся им, все еще послушно стоявшим с белыми камешками в руках, невольно подумал: «Хорошо бы и жить так, чтобы они нас понимали… Но пока нам это не удалось».
– Отдохните, ребята, – крикнул он уже по-кемитски, – поиграйте на травке, что ли… Нам нужно тут кое-что построить.
– Нам тоже, – отозвалась длинноногая девочка-журавленок.
Камешки зацокали, ложась кольцом, нагромождаясь уступами, устремляясь вверх стрельчатыми арочками. Первый этаж… Второй… «Ах вы, мои несмышленыши, – со снисходительной нежностью подумал Гамалей. – И вам тоже понадобился свой маленький Колизей…»
И как всегда – ошибся: они проворно и несуетливо складывали большой очаг. На их языке еще не было таких слов, как «формула» и «контакт», и поэтому, не обременяя себя излишними рассуждениями, они торопились: надо было накормить старшеньких.
Остров Мужества. Повести и рассказы
Киска
– Простите, к вам не заходила моя киска? Нет? А вы уверены? Извините меня, но я живу этажом выше, а у нее такие причуды… Может быть, вы все-таки посмотрите еще раз, тем более что я вижу открытую форточку… При чем здесь форточка? Видите ли, она привыкла таким путем выбираться на улицу. Ребенок? С четвертого этажа? Но киска – это не ребенок. Это – кошка. Нет-нет, вы ошибаетесь – это млекопитающее, но давно вымершее. Да, абсолютно, абсолютно.
Благодарю вас, я присяду только на минутку. Я уже три раза спускалась во двор и поднималась обратно. В сто сорок пять лет это несколько утомительно. Вашего робота? Спасибо, у меня есть свой, но я боюсь воспользоваться его услугами: он может быть неосторожным. А я так боюсь за мою киску.
Да, о кошках. Несколько десятков веков тому назад они были довольно широко распространены по всему миру. В основном они использовались для ловли мышей. Мыши? Нет, тоже млекопитающие. Грызуны. Но все грызуны на земном шаре были уничтожены Биологической комиссией по борьбе с вредными и абсолютно ненужными животными. И тогда абсолютно ненужными стали кошки. Да, всех, всех до единой. Конечно, это было ошибкой, следовало оставить несколько особей для зоопарков. Тигры есть. И львы. И ягуары. И пумы. Да-да, все есть. А кошки домашней обыкновенной – нет.
Откуда? Видите ли, я ее сама… Что? Я ее сама смонтировала. Когда-то, лет сто, сто десять тому назад, я увлекалась ассимилятивной кибернетикой. Это, конечно, облегчило мою задачу, хотя в те времена не знали таких тонкостей, как квазиорганические схемы на алгогумарных квантопулях. Зато размеры моей киски строго отвечают экстерьерам средней домашней кошки. Много колебаний было с окраской. Согласитесь, что было очень заманчивым выполнить модель в наиболее изящном оформлении – скажем, сделать ее белоснежной или дымчатой ангорской кошкой с голубыми глазами. Но я устояла перед этим искушением и остановилась на наиболее распространенном короткошерстном варианте с чередующимися светло-серыми и темно-серыми полосками.
Нет, это было не так трудно. Вы забываете, что впереди у меня было тонкое программирование. Сначала я заложила в схему привычки, навыки и потребности, характерные для всех кошек. Скажем, мяуканье различной громкости и тембра в зависимости от степени сытости, температуры в комнате, в ответ на механическое раздражение. Или умение пользоваться ящиком с песочком. Потребность в ежедневных прогулках, – правда, здесь меня поставило в тупик отсутствие чердаков в современных домах.
Но моя основная задача была несравненно сложнее. Я еще очень далека от ее завершения, но смело могу сказать, что многого я уже добилась. Вот посудите сами: я предлагаю моей киске обычные витаминизированные сливки. Вместо ожидаемой реакции – мурлыканья и выгибания спины – следует протяжный зевок и усиленные движения хвоста в горизонтальной плоскости. Вы понимаете, что произошло? Моя киска начала капризничать. Я перепробовала по меньшей мере две сотни блюд, прежде чем она согласилась есть. Да, я забыла вам сказать, что процесс принятия пищи имитируется с поразительной степенью достоверности.
Или еще пример: она ловит мышь (мне пришлось сконструировать два десятка мышей), играет с ней и – отпускает. Это уже проявление характера. Я внушаю ей, что мышей следует поедать, а не отпускать. Тогда следующую мышь она приносит ко мне в спальню и кладет на подушку. Мне приходится пугаться. Я продолжаю внушать ей, что мышей следует поедать, и для подкрепления своей мысли я в течение дня лишаю ее пищи. И что же? Киска начинает красть еду. Что? Не понимаете? Э-э-э… Во-ро-вать. Как бы это пояснить… То есть пользоваться какой-либо вещью, не имея на то морального права. Вы представляете себе, что я должна ощущать при подобных актах?
Но самое трудное еще впереди. Нет, я имею в виду не взаимоотношения кошки с собакой. Хотя мне это еще предстоит, модель собаки я закажу в нашем институте: я не имею права столь нерационально расходовать свое время. Нет, не проблему блох и купанья, – это пройденный этап. Я имею в виду… котят. Это будет кульминационным пунктом всего эксперимента. Нет-нет, сам факт наличия котят является отправной точкой, а не целью опыта. Я ведь не зоолог. Это значило бы рассматривать проблему в узкотривиальном аспекте… Нет-нет, еще раз повторяю – я не зоолог.
Разве я этого не упомянула? Я заведую кафедрой психоаналитики в Институте истории взаимоотношений людей и животных. И вот уже одиннадцать лет я работаю над диссертацией на тему «К вопросу о некоторых аномальных явлениях в психологии женщин в возрасте от шестидесяти до ста лет в связи с разведением кошек домашних обыкновенных в конце второго тысячелетия новой эры». Чрезвычайно обширная тема. И такая захватывающая… Однако мне пора. Нет-нет, вы не можете мне помочь: моя киска настроена на определенную звуковую частоту. На чужой голос она не отзовется. Кис-кис-кис-кис-кис…
Пока ты работала…
– Кира Борисовна, вы остаетесь?
– Да, Верочка.
– А вы обедали?
– Да, Верочка.
– Правда?
– Правда-правда. Дом-то напротив.
– До свиданья, Кира Борисовна.
– До завтра, девочки.
На лестнице галдеж, суета. Чей-то халатик перекинут через спинку стула. Кира Борисовна открыла стенной шкаф, повесила халатик на место. Рядом, из грузового люка, поднялся «гном» с ворохом серых холстин, петушиных перьев и свитков золотистого хомориклона – заменителя человеческой кожи.
«Гном» осторожно обогнул Киру Борисовну и, чуть покачиваясь, заскользил в машинный зал. Кира Борисовна пошла следом за ним.
Машина работала над композицией «Взятие Ольгой Искоростеня». Программа была составлена так, что вся черновая, подготовительная работа производилась ночью, когда люди покидали помещение Экспериментальной базы. Вот и сейчас гибкие манипуляторы с привычной стремительностью кроили, сшивали, клеили и плели старинную русскую обувь. Лапти всех размеров, уже отфактуренные, словно стоптанные по нелегким походным тропам, аккуратно – пятки вместе, носки врозь – стояли в пронумерованных гнездах стеллажа. А вот и сапоги – на каблуке, да с отворотами, да с вывертами всякими любимых сокольничих да постельничих; вот и поплоше, пятнистой свиной кожи – просто люда именитого, но особо не жалованного. А вот в сапожки сафьяну зеленого, вроде и похвалиться нечем – не малы, не узки, неказисты, словом. Тяжела была на ногу грозная княгиня.
Когда-то, лет тридцать назад, – Киры Борисовны тогда здесь и в помине не было – машина была всего-навсего кроильно-пошивочным агрегатом с историческим уклоном. В нее закладывали чертеж какого-нибудь старинного костюма, задавали размеры манекена, подбирали материю или заменитель, остальное машина делала сама. Но когда Институт материальной культуры начал расширять свою экспериментальную базу, стало ясно, что с этой кустарщиной пора кончать.
После несчетных боев директора Мартьянова в Комитете по распределению кибернетистов институт наконец получил трех специалистов по киберам прикладного искусства, – как ни странно, именно то, что и было нужно. Мартьянову повезло – ребята оказались энтузиастами, и машина встала. Стояла она в общей сложности несколько лет, время от времени вступая в строй и выдавая в экспериментальном порядке и неограниченных количествах всевозможные набедренные повязки, плащи на поропласте, сандалии на котурнах, туфли на «гвоздиках» и прочую ископаемую чепуху. Это видели и раньше. Правда, теперь машине требовался только набросок – моделировку и выбор материала она производила самостоятельно. Но по мере того, как увеличивалось число гибких манипуляторов с различными насадками, в подвальных помещениях росло количество блоков электронного мозга машины, устанавливалась круглосуточная связь этого мозга с библиотечным фондом Академии наук и прочее, – машина стала выдавать удивительные и неподобающие вещи.