– Ты, Алешка? Ну, что тебе?
Алешка ничего не говорил, а только поднимал правую руку, на ладошке которой лежало что-то коричневое и безобразное.
– Что это там у тебя? Брось сейчас же.
– Это лодка, – с гордостью сказал Алешка, – я ее из коры вырезал. Сам.
Кира Борисовна помолчала. Странно было все это: лес, а потом сразу пятилетний Алешка и его лодка…
– Вынь другую руку из кармана.
Алешка вынул и спрятал ее за спиной.
– Это что? Порезал все-таки?
– Подумаешь, – сказал Алешка, – и не больно.
– Когда ты все это успел? – с горечью спросила Кира Борисовна.
– А сейчас, – сказал Алешка, – пока ты работала.
И сунул порезанный палец в рот.
Утеряно в будущем
У последнего столика они остановились.
– Значит, сядем, – сказал Мик.
Шура сел, задрал подбородок и посмотрел на него снизу вверх.
Мик улыбнулся.
– Может, не стоит? – спросил Шура.
– Как это – не стоит? – удивился Селеви. – Сядем и выпьем. Или в ваше время не пили?
– В принципе – пили.
– Не понял, – сказал Селеви. – Что значит – «в принципе»?
– А ты у него спроси, – Шура снова повел подбородком в сторону Мика, – ты спроси у него, и он все тебе растолкует.
– Ладно, – примирительно сказал Мик, – ладно.
Он потянул к себе стул и тоже сел, с трудом размещая несуразные свои ноги под низеньким столиком.
Столик заходил ходуном.
– Старое доброе четвероногое, – засмеялся Мик, кладя ладони на его матовую поверхность. – А что, Шура, в ваше время встречались такие ходули?
Он хрустнул косточками, потягиваясь, и его ботинки выползли из-под стола с другой стороны.
Шура посмотрел на ботинки, пожал плечами и отвернулся.
– Не встречались, – проговорил он вполголоса. – В наше время такого вообще не встречалось. – И тут же спохватился. – А что мы пить будем? – спросил он как можно беззаботнее.
– Надо подумать, – флегматично сказал Селеви и, неуклюже повернувшись, пошел вдоль длинной, плавно загибающейся стены.
Зал напоминал лодку или, на худой конец, двояковыпуклую линзу; даже скорее линзу, чем лодку, потому что стены его были полупрозрачны; а более всего – сложенные лодочкой ладони, и свет, проникающий извне, проходя сквозь них, становился теплым и едва заметно пульсировал. Чертовски спокойно было сидеть за этим самым последним столиком и совсем не шумно, и огромные нежные ладони смыкались вокруг, словно для того, чтобы не унесло тебя отсюда каким-нибудь ветром.
Хотя – куда же дальше?
– Старый коньяк, – сказал Селеви, подходя. – Просто не представляю, что можно пить в таком случае, кроме старого коньяка. А вы тут до чего договорились?
– Мы не говорили.
– Мы созерцали, – с аффектацией подхватил Мик. – Панорамно-круговой обзор плюс субъективное опоэтизирование деталей интерьера. Получается старый добрый эгоцентризм.
«Ух ты, гад, – с определенным восхищением подумал Шура, – ты даже вот как?»
– А коньяк пусть негры пьют, – продолжал Мик, воздвигаясь. – Человека надобно приобщать, а не возвращать. Я сам займусь.
Мик задрал ногу, перешагнул через маленького киберуборщика и исчез в направлении бара.
Селеви сел на его место.
– Вы действительно не говорили? – спросил он.
– Не говорили.
– Ты это зря, Шура.
– Что – зря? Просто не говорили.
– Что-то тут непросто. Вот ты с ним сидишь и молчишь. И зря. Я это тебе говорю, потому что сам с ним четвертый год работаю.
– А я – второй день.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я ничего не хочу сказать, – спокойно проговорил Шура. Это было правдой. Второй день он только и думал о том, как бы ничего не сказать. Это был мир, в котором ему теперь жить, и нужно брать этот мир таким, каков он есть. Один раз он уже попытался вмешаться, и хватит.
– Я с ним четвертый год работаю, – снова начал Селеви, – ты его не знаешь, ему же цены нет.
Шура не возражал.
– А руки! Как экспериментатор он на голову выше меня. Всю жизнь мечтал с таким человеком работать…
Шура не отвечал.
– Думаешь, он болтун? Я сам удивился, когда услышал, на каком жаргоне он с тобой изъясняется. Но это он только с тобой, ведь в ваше время все так говорили, правда?
Шура молчал.
– Редкой чуткости человек…
Шура видел, что Селеви откровенно мучается, но страшно не хотелось что-нибудь врать.
– У него удивительная способность – абсолютно все делать не для себя, а для других, – продолжал Селеви. – Иногда мне даже кажется, что он ест и пьет только для того, чтобы составить мне компанию.
– Пусть это тебе не кажется, – быстро сказал Шура. – Он идет.
Мик вернулся.
– Что я вам сейчас закачу! – заорал он так, что за соседними столиками оглянулись.
– Он нам закатит, – тихо проговорил Шура. – Он закатит нам. – И снова спохватился.
Селеви изумленно глянул на него.
– Я вам сейчас закачу, дети мои! – подтвердил Мик.
Шура опустил голову.
Маленький официант медленно подъезжал к их столику. Мик защелкал пальцами, словно подгоняя его, но официант не стал от этого двигаться быстрее: он был перегружен.
– Это будет симбо, – приговаривал Мик, принимая от него бутылки и тарелочки с различной снедью, по большей части Шуре незнакомой, – это будет коломыньская, чтобы симбо разбавлять…
– Зачем разбавлять симбо? – спросил Шура у Селеви.
– Невероятная убойная сила, – заявил Мик. – Две трети коломыньской, одна треть симбо, перец и джис – получается «сафари», дикая штука, не для новичков. Но ты не бойся, тебе «колибри» будет – старое доброе пойло.
Шура сдержался.
– Ты уж не спорь, – сказал Селеви, – раз пошел, так уж теперь не спорь.
– А я и не спорю. – Шура выбрал себе маленькую коротконогую рюмку. – Я буду пить коньяк.
– Не пойдет, – сказал Мик, – не заказано.
– Коньяку, пожалуйста, – сказал Шура официанту.
– Он не принимает на слух, – заметил Селеви, – не снабжен фоном.
– Странно, – Шура критически оглядел официанта, – и, вообще, не мешало бы сделать его человекоподобным.
– Зачем? – сухо спросил Мик. – Антропоиды слишком дороги – это же уникальные киберы, без печатных схем. Их используют только на внеземных станциях.
– Не в том дело, – сказал Селеви, – не в цене дело. Просто антропоиды так точно имитируют людей, что неизбежно будешь забывать, что человекоподобный официант – это только кибер, и каждый раз будет подниматься раздражение: на что человек свою жизнь тратит?
– Вам здорово не хватает людей?
– А вам хватало?
Шура посмотрел на официанта и промолчал.
– Топай, – сказал Мик и нажал какую-то кнопку.
Кибер плавно обогнул столик и исчез в нише.
Шура проводил его взглядом и, все еще глядя в сторону, как бы между прочим спросил:
– А ты когда-нибудь имел дело с человекоподобными?
– Нет, – сказал Селеви, – не приходилось. А что?
– Ничего. У тебя в лаборатории столько киберов…
– Вот антропоидов нет.
– Послушай, Селеви, а ты мог бы работать один, только киберы – и ты?
Селеви посмотрел на Мика, и они хорошо улыбнулись друг другу.
– Нет, – сказал Селеви, – откровенно говоря – нет. Работать в одиночку – это какой-то героизм. Или патология. Я бы просто не смог. Мне живой человек нужен.
– Понятно, – кивнул Шура.
– Что понятно?
– Дети мои, – вмешался Мик, – уймитесь. Все ясно. За добрый старый коллективизм.
Шура бережно поднял рюмку.
– Не осрамиться бы, – засмеялся он. – Все-таки…
Мик и Селеви тоже засмеялись.
– Мы можем не смотреть, – сказал Селеви.
– Черта с два, – возразил Мик, – упустить такое зрелище – первый глоток после трехвекового перерыва! Так ведь?
– Что-то вроде того, – согласился Шура.
– Счет потерял? – тихо спросил Селеви, и голос его дрогнул.
– Почему же, – сказал Шура, – можно прикинуть: три года – в школе космонавтов, четыре – в академии, да два – предварительных полетов… Дальше считать по-вашему?
– Валяй по-нашему, – сказал Мик.
– Значит, пока я летел, у вас тут прошло двести семьдесят три года.
Наступила пауза, как это было всегда в тех случаях, когда ему приходилось вспоминать о том, сколько он провел в Полете.
– Нечего чикаться, округляй до трех веков, – посоветовал Мик.
– Уже округлил, – спокойно сказал Шура.
– Еще полтора на Плате, – напомнил Селеви.
Вот об этом напоминать не стоило.
– Выпьем, – быстро сказал Шура. Он пил, а они смотрели на него и улыбались.
Шура поставил рюмку.
– Порядок, – сказал Мик. – Теперь закуси.
Шура потянулся за хлебом.
– Знаешь, чего я больше всего боялся, когда меня у вас в первый раз посадили за стол? – спросил он, обращаясь к Селеви. – Я испугался, что у вас не будет настоящего хлеба. Я ведь свой выращивал из обезвоженных концентратов, у меня совсем мало осталось.
Мик взял с тарелки кусок хлеба, отломил корочку:
– Ну и как? Может, хочешь взять на качественный анализ?
– Балда, – сказал Шура, – положи на место. Настоящий он.
– Сам балда. Даже при тщательном анализе невозможно…
– Хлеб и вино настоящие, – повторил Шура. – Ты не веришь? – спросил он у Селеви.
Селеви выпятил нижнюю губу, с сомнением покрутил головой:
– Ну, Шура, откуда же ты…
– Пол черный. Столик черный. Тарелки белые. Вино и хлеб настоящие. Откуда? Просто знаю, и все тут. Это как…
Шура запнулся. Уже давно надо было остановиться, потому что все это снова было о том, с чем он раз и навсегда решил примириться.
– Ну а коломыньская? – не унимался Селеви. – Настоящая?
– Хватит о настоящем, – сказал Шура.
– Золотые слова. – Мик потянулся за бутылкой. – Тяпнем-ка лучше еще по одной. За хлеб. За старый добрый хлеб.
Они выпили, и на Шуру уже никто не глядел.
– Хорошо, – сказал он и поглядел вокруг себя.
Теплые большие ладони сдвинулись теснее, за соседними столиками уютно лопотали на незнакомом языке. Мик уже доливал рюмки: