Глупо, конечно, было винить во всем одного Грога. Но в эту ночь мы иначе не могли. Надо думать, что ему самому было хуже, чем всем нам, вместе взятым, но мы его не жалели. Мы кляли его самого, и тот день, когда он получил назначение на «Молинель», и тот час, когда он ступил на Темиру.
А ведь Грогу действительно было несладко в ту ночь. Через пару недель корабль должен был приземлиться, и тогда – тогда его ждало нечто пострашнее, чем наше презрение и наша ненависть. С «Молинеля» в конце концов он просто ушел бы. Может быть, уволился бы из космического флота.
Но он все равно бы остался младшим пилотом Гроннингсаетером, которому надлежит явиться на Ланку и перед Советом по разбору чрезвычайных поступков объявить себя убийцей. Десятки людей будут защищать его от собственной совести, никто не станет обвинять его – этого уже давным-давно не делают; все будут искать ему оправдания, но – вдруг не найдут?
И тогда ему останется всю свою жизнь пронести на душе древний как мир ужас убийства. Может быть, убийство это было нечаянным: юркий, как белочка, Икси мог незаметно проскользнуть в просторную кабину вездехода и спрятаться там, чтобы повторить опыт, который каждый день проделывал его отец. Грог действительно мог не заметить мальчика, но разве невольное убийство не несет такую же смерть, как и умышленное?
В шесть утра мы потянулись в рубку – я, а вскоре и Реджи. Феврие оттуда не выходил. Связи с Землей еще не было – плотный листок с донесением о случившемся лежал на пульте дальнего фона. Он оглядел нас.
– Сейчас я буду докладывать, – сказал командир. – Я хотел бы, чтобы при этом присутствовали все.
Заставить Грога присутствовать при этом сообщении было, конечно, жестокостью, но у меня не появилось никакого отзвука, кроме: ну и поделом ему, сукину сыну.
Феврие щелкнул тумблером короткого фона:
– Гроннингсаетер, в рубку!
Привычного «слушаюсь!» не последовало.
По фону обычно хорошо слышны все звуки внутри каюты, и мы ждали скрипа койки и хлопка раздвижной переборки.
У Грога стояла тишина.
Феврие повторил приказ. И снова безрезультатно. Он вопросительно глянул на Скотта, и тот вышел из рубки. Мы слышали по фону, как раздвинулась переборка, слышали шаги Реджи по каюте, потом наступила тишина, из которой наконец возник голос Скотта:
– Идите сюда, капитан. Он «замерз».
Я тоже видел «замерзших» – правда, не на астероиде Нии-Наа, а на двадцать шестом аварийном буе. Я знал, что это такое. Мы остановились над койкой Гроннингсаетера, и потребовалось немного времени, чтобы понять, что нам тут делать нечего. Все было кончено несколько часов назад. Он лежал лицом вверх, такой спокойный, как человек, сбросивший с себя какую-то тяжесть. И мы знали, что не найдем никаких видимых причин, которые объяснили бы, почему жизнь его остановилась.
– Человек не может жить, если все вокруг думают о нем плохо, – тихо проговорил Феврие, и никто из нас не посмел возразить, что это правило справедливо только для жителей Темиры.
Мы смотрели на спокойное лицо Грога и все больше и больше чувствовали тяжесть своей вины. Что бы он сам ни натворил, все равно его-то ведь убили мы.
Вот, собственно говоря, и все о нашей первой экспедиции на Землю Темира Кузюмова.
Эта чертова метелка
– Ты хочешь знать, как погиб Хейф? А может, ты спросишь меня о чем-нибудь другом? Всем вам понадобилось узнать, как погиб Хейф. А я этого не видел. Понимаешь? Не видел. Меня и близко там не было. Я, как дурак, торчал возле этой чертовой… Ну ладно, ты ведь был его другом, и я скажу тебе хотя бы то, что перед моим выездом за водой… Послушай, старина, а может, ты все-таки пойдешь к Маркеру? Он-то видел и говорит, что Хейф погиб как форменный кретин. Разжижение мозгов от венерианской жары. Он видел, значит он имеет право говорить так. Это его четвертый рейс на Венеру, уж он знает, что говорит. И вообще, поговорим о чем-нибудь другом.
Ну, всё, всё. Я спокоен, больше не мечусь по комнате, валяюсь на диване, и Земля крутится таким образом, что я плавно лечу ногами вперед. А Хейф погиб так.
Нам не хватало воды. Все мы думали, что Венера – сказочная красотка в этакой рубашечке из дымчатых облаков, вроде рекламного беби. Черта с два. Облака, разумеется, были. И мне пришлось хлебнуть горя, когда я сквозь них продирался, – жуткая масса перегретого пара, градусов четыреста. Но вот что было дальше – ты вряд ли сможешь себе представить. Отчеты ты читал, я сам могу тебе рассказать еще подробнее, но все равно ты не сможешь понять, как все это было страшно. Это была грязь. Красновато-бурая, липкая, тягучая, с постоянно меняющейся вязкостью. И кипящая притом. Базальтовый пятачок, который я сумел высмотреть для посадки, в первый же день был залит пузырящейся жижей, но не прошло и нескольких часов, как вода испарилась, тонкий слой – я бы сказал – земли остался на камне, и буквально на наших глазах из него выглянули красноватые ростки. Ты знаешь, ботаника среди нас не было. Но всех нас охватило какое-то умиление, когда мы смотрели на этих розовых уродцев. Собственно говоря, они не слишком-то отличались от земных растений. Разве что эта скорость роста… А вообще, даже когда я попал в настоящие заросли, меня преследовало такое ощущение, что это все-таки не Венера, а Земля, только какой-то заброшенный, никому не известный уголок. От этого ощущения все время тянуло снять скафандр и, когда становилось совсем невмоготу от вечной грязи, от которой превращаешься в десятипудовый кокон, тогда хотелось сесть в самолет – понимаешь, не в нашу ракету, а в обыкновенный самолет – и махнуть домой, в Трент, который был где-то недалеко, вовсе не на другой планете, а в каких-нибудь шести часах полета. Невероятно, до чего же мне все-таки казалось, что я на своей Земле.
И трудно было как-то по-земному. Недосыпали, валились с ног. Маркер загонял нас всех со своим уранитом. Хотя ведь для того и летели. Меня, правда, первое время берегли, не выпускали из корабля: Маркеру, по-видимому, понравилось, как я шел через эти проклятые облака; в крайнем случае посылали Грида, моего дублера, – ты его не знаешь, он не из нашей группы. А потом, когда возле корабля стала набираться порядочная куча образцов, потребовалась уйма воды. Был ли это красный кактус или кусок породы – все это приходилось отмывать от венерианской грязи, а своей воды у нас было в обрез. Мы ведь не рассчитывали обогащать музеи мира, но, когда вокруг начали вылезать из почвы все эти метелки, Маркер не устоял – Академия предлагала нам баснословные премии за каждый образец. Вот мы и начали стараться. Хейф и Грид метались с утра до ночи, а Маркер сортировал образцы – брать или не брать; я укладывал контейнеры в грузовой камере, и вряд ли мне посчастливилось бы поближе познакомиться с Венерой – удел всех первых пилотов, – если бы Грид не умудрился сломать ногу. Мне ничего не оставалось, как превратиться в водовоза, и я стал совершать ежедневные прогулки мили так за полторы на большом десятитонном вездеходе. Воду я брал из так называемой «лунной горки». Действительно, это озерцо напоминало кольцевой кратер. Было оно приподнято над поверхностью базальтового плато, и грязевые потоки не поднимались до уровня его берегов. Ты знаешь, что на Венере вода в свободном состоянии практически не встречается, поэтому мы все были весьма удивлены, когда Хейф в одну из своих поездок наткнулся на это озерцо.
В первый раз я отправился туда под вечер. Вечер на Венере тем отличается ото дня, что вечером еще темнее. А ночью просто хоть глаз выколи. Мрачное заведение эта планетка. Так вот, когда я первый раз остановил у озера свой вездеход, свет прожектора упал на одинокое растение. Этот цветок, наверное, был очень распространен там, – во всяком случае, возле нашего корабля такие росли десятками. Представь себе прямой стебель высотой около полутора метров, а на нем – метелочку из красных волосков. На каждом волоске – черные бисеринки, блестящие, словно глаза у полевой мышки. Я в первый раз даже потрогал их пальцем – скафандры у нас хоть и эластичные, но теплонепроницаемые; может быть, мне и показалось, даже совершенно точно показалось, но я готов был тогда поклясться, что бисеринки эти были на ощупь металлическими и страшно холодными. Ни одна из них не отвалилась, они только потускнели. Листья на этой метелке были длинные, причудливые, темно-пурпурные. На первый взгляд все это было чертовски красиво, но я очень скоро пригляделся, и мне это растение стало казаться обычным, вроде тех сорняков, что покрывают наши прерии.
Когда луч света упал на это растение, оно, как и все другие цветы возле нашего корабля, быстро свернуло листья – совсем как игрушка «тещин язык» – от кончика к основанию, так что стебель оказался окруженным такими упругими завитками. И сама метелочка собрала свои волоски и подняла их кверху, так что получился алый нераскрытый тюльпан, усыпанный черными бусинками. И что тогда меня поразило: у этой метелки был вид… вот именно, у нее был вид, было настроение, ну, не знаю, как тебе это сказать, ведь так бывает только у людей, и словами этого не передашь; просто надо было видеть, какая она стояла – девочка-недотрога, такая заносчивая, тоненькая…
Бисеринки прижались плотно друг к другу, и цветок стал как каменный – не отодрать ни одной из ниточек; а вот листья оказались податливыми и, когда их развернешь, напоминали ладошку: они были вогнутыми и словно просили, чтобы я в них что-нибудь положил. Я немного подумал – и принес из озерка воды. Налил в листик-ладошку – ничего не произошло. Мне вдруг стало стыдно за свои детские забавы, я махнул рукой и полез в машину. Когда запускал двигатель, оглянулся – она так и стояла, свернув все свои листья, а один был вытянут в сторону, как лапка. Что-то вроде дорожного знака. Я засмеялся и укатил.
Ребята день и ночь грузили образцы в контейнеры – ты ведь знаешь, там все активное, даже цветы. Мыли и грузили. Мыли и грузили. Маркер был жаден, Хейф – осторожен, Грид со своей ногой валялся в рубке, а я мотался «за кипяточком» – вода-то в озерке была чуть ниже ста градусов. По прямой до моей «лунной горки» было метров восемьсот, не больше, но вездеход, черт его подери, не мог идти по венерианской грязи, а наше плато сужалось, переходило в такую каменную дорогу и, загибаясь, как кошкин хвост, упиралось прямо в озерцо. С этой каменной дороги нужно было не сбиться, потому что справа и слева шли грязевые болота, в которых мы уже потеряли одну машину. Еще слава богу, что она шла на ав