– Ну и какие выводы, мистер Торнтон? – поинтересовался шериф.
Я не нашел ничего умнее, чем ляпнуть:
– Это не стекло.
Внезапно положение одной из синих точек изменилось, но не плавно, а единым скачком, настолько быстро, что уследить просто невозможно. Только что она была здесь и вдруг оказалась в другом месте, в трех или четырех дюймах от прежнего.
– Ого, – удивился я, – да эта чертовщина работает!
– Наверное, какая-нибудь игра, – неуверенно пробормотал шериф.
– Трудно сказать, – возразил Невилл. – Нет никаких оснований для определенных умозаключений.
– Пожалуй. В общем, курьезная штуковина. – Шериф подошел к окну и начал возиться со шторой. – Впущу немного света.
Я не двинулся с места, продолжая наблюдать за точками, но они больше не двигались.
– Я бы сказал, четыре фута, – подал голос Невилл.
– Что четыре фута?
– Ящик. Куб, четыре на четыре. Каждое ребро – четыре фута.
– Похоже на то, – согласился я.
Шериф наконец раздвинул шторы, и комнату залил дневной свет. Я встал с корточек и огляделся – вид у салона был заброшенный. На полу ковер, повсюду стулья и кресла, диваны и журнальные столики у стен, канделябры с оплывшими свечами, камин, но ни картин на стенах, ни статуэток на каминной доске – вообще никаких мелочей, только мебель.
– Вид такой, – заметил Невилл, – будто переезд так и не закончился.
– Ладно, – сказал шериф, – пора за работу. Давайте поищем хоть какую-нибудь путеводную ниточку: бумаги, квитанции, телефонный справочник – да что угодно! Должны же мы знать, кого уведомить о смерти Стефана.
На обыск всего дома много времени не потребовалось – все остальные комнаты выглядели такими же запущенными, как салон. Только необходимая мебель, и все. Ни бумажки, ни пуговки – ровным счетом ничего.
– Невероятно, – пожал плечами шериф, когда мы вышли на улицу.
– И что теперь? – полюбопытствовал я.
– Узнаю в окружной регистрационной палате имя владельца.
Домой мы вернулись только к полудню. Я собрался жарить яичницу с беконом и уже выложил бекон на сковородку, когда Невилл остановил меня:
– Не суетись. Поедим чуть позже. Мне надо тебе кое-что показать.
Голос его подрагивал от напряжения, и это меня встревожило: за все время нашей дружбы такое случилось впервые.
– Невилл, в чем проблема?
– Вот в этом. – Он сунул руку в карман пиджака, извлек полупрозрачный кубик дюймов четырех высотой и положил его на кухонный стол. – Погляди-ка внимательно и скажи, что ты об этом думаешь.
Я поднял кубик и озадаченно взвесил на ладони: он оказался тяжелее, чем я ожидал.
– Осмотри его, – подсказал Невилл, – загляни внутрь. Поднеси к глазам и загляни, иначе ничего не увидишь.
Вначале я и в самом деле ничего не увидел, но когда поднес кубик к самым глазам, то разглядел в нем что-то вроде сцены древней битвы. Фигурки были крохотные, но выглядели совсем как живые и даже цветом ничуть не отличались от настоящих. Кубик оказался произведением искусства, и тот, кто его изготовил, был истинным мастером своего дела.
Да притом там заключались не только фигурки воинов, но и пейзаж – битва разыгрывается на плоской равнине, вдали виднеется водная гладь, а чуть правее – холмы.
– Великолепно, – восхитился я. – Где взял?
– Великолепно?! И больше тебе сказать нечего?
– Впечатляет, если так тебе более по душе. Но ты не ответил. Где ты это достал?
– Кубик лежал рядом с телом Стефана. Скорее всего, был у него в кармане пиджака, а медведь разодрал карман.
Я протянул кубик Невиллу.
– Непонятно, зачем носить такую вещь при себе.
– Вот именно! Точно так же подумал и я. И выглядит кубик странно – на пластик не похоже, и стекло тут ни при чем. Ты обратил внимание?
– Да. А если вдуматься, то и на ощупь он какой-то не такой. Вроде твердый, но ощущения твердой поверхности под пальцами нет. Как у того большого куба в Вигваме.
– Подумать только, – сказал Невилл, – в тот самый момент, когда я столкнулся с человеческой гибелью, когда перед моим потрясенным взором лежал еще не остывший труп, меня вдруг заинтересовал валявшийся рядом кубик. Все-таки какой неожиданной может оказаться реакция на шок! Должно быть, в таких случаях человек бессознательно переключает внимание на какой-нибудь посторонний предмет, не имеющий прямого отношения к причине шока, но и не совсем далекий от нее. Наверное, таким образом подсознание стремится ослабить воздействие нахлынувших разом чересчур сильных потрясений, способных нарушить рассудок. А если осознание происходит мало-помалу, то человек удерживается в норме. Ну, не знаю, я недостаточно хорошо разбираюсь в психологии, чтобы судить об этом, то есть совсем в ней не разбираюсь. Словом, тут кубик, там Стефан, я гляжу на кубик и мне вопреки логике кажется, что кубик гораздо важнее. Впрочем, это можно понять, ведь Стефан все эти годы оставался для меня скорее объектом, нежели субъектом. Он не успел обзавестись в моих глазах личностью – просто некто, способный махнуть рукой издали, не проронивший за всю свою жизнь почти ни слова. Мы даже носом к носу ни разу не столкнулись.
Энди, может, это покажется тебе странным, да я и сам чуточку удивлен, потому что до сих пор не разобрался в чувствах, овладевших мною при виде бездыханного тела. Ну, словом, взял я этот кубик – а делать этого все-таки не следовало – и начал вертеть в руках, пытаясь понять, что это за штуковина, и тут заметил, как внутри мелькнуло что-то яркое, поднес к глазам – и увидел то же, что и ты. И с того самого момента для меня не могло быть и речи о возврате кубика на место. Впервые в жизни пережил я такое потрясение. Меня бросило в холодный пот, я затрясся как осиновый лист…
– Но чего это ради, Невилл? Ну да, это работа мастера, удивительное произведение искусства, но…
– Ты что, не узнаешь?
– Что, картинку в кубике? А с какой это стати я должен ее узнать?
– А с такой, что это фото Марафонской битвы!
Я невольно охнул:
– Фото из Марафона?! Да с чего ты взял? Невилл, ты просто рехнулся.
– Все очень просто: я узнал Марафонскую равнину. Ты разве забыл, что два года назад я провел там три недели на полевых изысканиях? Я там жил, бродил взад-вперед по полю боя, стараясь проникнуться ощущением события, и добился этого. Я пешком прошел всю линию фронта, прошел по пятам удирающих персов. Я пережил эту чертову битву, Энди! Порой, замерев в молчании, я даже различал вопли сражающихся воинов.
– Но ты назвал эту штуку фотографией! Никакая это не фотография. Еще не сделан такой фотоаппарат, чтобы…
– Разумеется, но взгляни-ка сюда. – Он снова вложил кубик мне в руки. – Посмотри еще раз.
Я так и сделал.
– Там что-то не так, как надо. Никакой воды, хотя раньше вдали виднелось какое-то озеро.
– Это не озеро, а Марафонская бухта. А теперь ты видишь или холмы, или дальний лиман. А битва на месте.
– Один холм, – уточнил я, – и притом не очень высокий. Черт побери, что это за штучки?
– А теперь переверни и посмотри еще раз.
– На этот раз вдали болото, что-то вроде заболоченной низинки. И сухое речное русло.
– Это река Харадра, точнее, два ручья. Летом они пересохли, и в сентябре, во время битвы, их русла были сухими. Ты смотришь в ту сторону, куда удирали персы. Посмотри направо – там сосны.
– Похоже.
– Они растут на песчаной полосе между морем и лиманом. Персы вытащили свои корабли на берег, но отсюда их не видно.
Я положил кубик на стол.
– Ну и в чем тут юмор? – Меня начала одолевать злость. – Что ты пытаешься доказать?
– Да говорю же, Энди, – едва ли не с мольбой воскликнул Невилл, – ничего я не пытаюсь доказать! В этом кубике – фотография Марафонской битвы, состоявшейся почти двадцать пять веков назад. Не знаю, кто и как ее сделал, но абсолютно уверен, что это фото. Ты же знаешь, я не люблю поспешных суждений и пока не добьюсь полной уверенности – не говорю. Я изучил фото гораздо пристальнее, чем ты. Когда ты уехал на «Торговый Пост», я решил не садиться за руль и пройтись до моста пешком – тут всего с полмили пути. Утро было чудное, не грех и прогуляться. Ну вот, а наткнувшись на Стефана, вынужден был вернуться за машиной. И вот тут, повинюсь, решил чуточку подзадержаться. Понимал, что должен ехать на «Торговый Пост», но этот кубик раздразнил мое любопытство. Я догадывался, что это такое, хотя и был не настолько уверен, как теперь. И потом, получасом раньше, получасом позже – для Стефана роли уже не играло. Так что у меня было достаточно времени для изучения фотографии при помощи увеличительного стекла. Погоди-ка. – Он порылся в кармане и извлек оттуда лупу. – На, посмотри сам. При увеличении картинка становится яснее, и эти фигурки – не подделка и не ловкая имитация. Это люди из плоти и крови. Посмотри на выражения их лиц. Обрати внимание, какое обилие деталей.
Он не соврал – при увеличении детали проступили гораздо отчетливее. Лица воинов оказались вполне человеческими, их бороды не были ни наклеены, ни нарисованы. У одного из греческих гоплитов, разинувшего в крике рот, не хватало переднего зуба, а из ссадины на скуле сбегала струйка крови.
– Наверняка где-то существует проектор, – сказал Невилл, – не знаю, как называется этот аппарат на самом деле… Ставишь кубик в него, и сцена воспроизводится в мельчайших подробностях – будто ты вдруг оказался в пылу сражения. Битва в самом разгаре, остановленная в тот навеки застывший миг, когда сделан снимок…
– Таких проекторов не бывает, – возразил я.
– Равно как и фотоаппаратов подобного рода. Эта фотография не только трехмерна, но и сделана со всех сторон. Посмотри с одной стороны – увидишь море, с другой – увидишь лиман. Поверни на триста шестьдесят градусов – и увидишь вокруг себя именно то, что творилось в тот самый краткий миг, когда она сделана.
Я положил кубик и лупу на стол и сказал:
– Послушай, Невилл, ты говорил, что она выпала из кармана Стефана. А теперь ответь, откуда она взялась у него?