Вечером отдал жене телеграмму.
— Написал-таки? — заволновалась она, ревниво читая текст. — Разыскал свою Розочку?..
— Написал, как видишь. А то бы откуда телеграмме быть? — Дима энергично поднял руки. — И закончим об этом, Люсь, хватит.
— Хватит, говоришь? Не-ет, Димочка. Вижу, как глаза-то засияли. Ви-ижу. Наверно, тоже в Арктику полетел бы, жар от Розкиной любви остужать?
И она разорвала телеграмму надвое, и скомкала половинки, стала жать их пухлыми пальчиками перед его лицом.
— Вот! Вот!
— Да ты что, Милка? Сдурела, что ли?
Он схватил ее за руки, начал выпрастывать из кулачков обрывки. Она смякла, разжала пальцы.
Дима отошел к столу, положил на него бумажные катыши. Скосил глаза на зеркало. Увидел в нем: жена опустилась на стул и стала размазывать по щекам слезы ладонями.
— Ди-имка, — негромко и как-то жалобно сказала она. — Ну, почему я такая? Почему?
Но что мог ответить ей на это Дима?
Сказать лживые слова, что какие мы есть, и ладно? Или хлестнуть жену упреком в равнодушии к чужим радостям и болям? Или спросить себя: почему не научил ее законам добра и участия? А сам-то постиг он эти законы?
И не мог выбраться Дима из этих трудных вопросов.