На этот раз Ронин забрел так далеко, что заблудился. И это только позабавило его. Он понял, что уже почти не привязан ни к какому месту на земле и стал как перекати-поле — окончательный вариант свободного перемещения в пространстве. Может быть, лишь тогда он и порассуждал сам с собой, как с собеседником, о бесцельности перемещения как о единственно правильном способе существования. Так, немного поразмышлял, в шутку даже, не утруждая себя глубокими умозаключениями. Так же, как бы в шутку, и получилось у него выйти на какую-то тропку, выведшую наконец и на широкую дорогу. Он сориентировался и вернулся домой. Может быть, лишь на последнем мостике немного испугался: а ведь мог и на ночь остаться блуждать где-то в лесу. Такой вот выпрыгнул перед ним остаток, атавизм страха.
Дверь и окна в доме были распахнуты — кто-то хозяйничал в нем, занимался уборкой. Это была Анна.
— Еле вычислила, куда бы ты мог спрятаться, — сказала она, выходя на крыльцо. — Как ребенок.
Он улыбнулся — можно было и так назвать его состояние. Проведенные здесь дни, наверное, вернули его в детство больше, чем все прежние размышления.
Они обнялись, и Ронин действительно ощутил себя маленьким, как в детстве. Он оглянулся на угол, в котором утром вспомнил из детства маленького теленочка. Сейчас на том месте стояла белая сумка Анны.
Сели за стол. По комнате гулял свежий сквознячок. Анна говорила, не умолкая. О какой-то будущей выставке Ронина, о своих предстоящих гастролях, о том, как ей понравилось здесь, в деревне. И машинально переставляла на столе всякие привезенные вкусности.
“Словно приехала ко мне в больницу. Или в тюрьму”, — подумал Ронин.
Он молчал, но слегка улыбался — потому что в глубине души не был расстроен приездом Анны. Даже наоборот. Хотя что — наоборот? Особенной радости он не испытывал. Просто ему было все равно. Анна ему не помешала — как можно помешать тому, чего нет? А у него нет ни занятий, ни отдыха — он исчезает потихоньку даже для самого себя. Остатки души теплились где-то на самой глубине, а весь он, казалось, впадал в странное состояние, напоминающее зимний сон какого-нибудь зверька.
— Послушай, а баня у тебя есть? — спросила Анна. — Давай баню истопим — мне кажется, в этом столько прелести…
Ронин кивнул и вышел. Сосед как-то уговаривал его пользоваться своей баней и показал, где прячет ключ.
Он наносил воды, разжег печку. Сел на порог и стал смотреть, как через его голову переплывает и растворяется в овражке дым. С яблони упало яблоко. Ронин поднял его и положил рядом на порожек. Он смотрел на свой дом, на мелькающую среди взмывающих от сквозняка занавесок Анну. Казалось, они разговаривают на расстоянии — без слов, без мыслей, — и Ронин вдруг почувствовал, что эта связь становится все осязаемее, все крепче. Он поморщился, стараясь стряхнуть с себя почти забытое чувство, но это не удавалось. Какой-то детский, из далекого времени возникший, уют окружил его. Как дым. Как запах бани, яблок, старой травы. Он прикрыл глаза. Никуда не деться от желания счастья. И если он даже поедет куда-то дальше, будет бесцельно перемещаться по земле — где-нибудь на берегу моря, или глядя в окно поезда, вспомнит о каком-нибудь прошлом счастье и пожалеет, наверное, себя со своим одиночеством, со своей свободой…
Баня истопилась быстро. Ронин разделся и вошел в горячий воздух. Обдал себя холодной водой и лег на полок. Прямо перед глазами были застывшие продольные жилы досок потолка, похожие на песчаное морское дно.
Как все необычно и… обычно, — подумал Ронин. Он хотел найти противоположное по смыслу слово, но не нашел. И улыбнулся. Пусть будет так. Все можно объяснить, соединив одно слово с его противоположностью простым прибавлением “не”. Этого достаточно — для самого себя. Ведь никому ничего не объясняешь и не доказываешь.
В предбаннике раздевалась Анна. Она вошла и ойкнула — от жары. В руке она держала яблоко. Ронин от удивления замер. Раньше он обязательно заметил бы в этом пошлость, будто увидел бы, как начинающий фотограф выстроил композицию: обнаженная с яблоком на фоне открытой двери, за которой — сад. Райские кущи. Но сейчас во всей этой картине была такая естественность, которую Ронин редко встречал в жизни.
Улыбнувшись, Анна надкусила яблоко и положила его на подоконник.
— Какой ты горячий и мокрый, — сказала она, когда Ронин подвинулся на полке.
Ее удивляла и радовала каждая мелочь — прищурившись и улыбаясь, она оглядывала все подробности. Слоистый пар, почти неподвижный в воздухе, запотевшее окно, надкусанное яблоко с капельками влаги, подрагивающую поверхность воды в широкой деревянной кадке.
Они молча лежали рядом, и Ронин думал, что это замкнутое пространство, тесно окруженное четырьмя стенами, вдруг оказалось в самом центре того мира, который он всегда ощущал вокруг себя, — в самом центре прожитой и будущей жизни. Время исчезло. Не остановилось, а исчезло. Ронин понял, как можно что-то ясно понять во сне, что сейчас вся его жизнь — от рождения и до смерти — здесь, в нем, рядом с ним, в границах четырех стен.
И, как когда-то в детстве, он ощутил прибавление к себе еще одного такого же существа, слияние с ним, словно освобожденные чувства с готовностью и облегчением перетекли из одного, тесного сосуда, в больший. Как вода. Как нагретый, спрессованный воздух.
Потом они лежали и Ронин слышал их общее, одинаковое дыхание. Где-то там, — думал Ронин, — в саду, под легким ветром, движется и время, то затихая, то спохватываясь и догоняя себя, неслышно обтекая эти стены…
Словно проверяя свои ощущения, Ронин открыл одну за другой две двери — холодный воздух пронесся мимо него внутрь бани — показалось, что сквозь него, как сквозь пустоту.
Он закрыл дверь, услышав, как Анна позвала его, пошел к близкому роднику — в овражке. Посреди ила вырывался ключ, неостановимо поднимая бурунчик блестящих песчинок. Ронин напился, наклонившись к роднику, а Анне принес воды в ковшике. И в бане они пили по очереди, и остатки воды, прижав к себе Анну, Ронин вылил на их лица сверху.
Возвращались они, когда уже застыл воздух, и солнце зашло — а небо еще вовсю светилось закатным светом.
— Как хочется спать, — прошептала Анна, — и жалко уснуть. А ты, наверное, хочешь есть? Принеси только еще воды… Давай не будем закрывать окна?
Она еще что-то шептала, уже обессиленно откинувшись на кровати, и Ронин не различал слов — ему казалось, что он слышит шелест листьев.
Когда он вернулся с водой, она уже спала, и уголки ее губ подрагивали в улыбке. Ронин прилег рядом и только успел накрыться одеялом, успел расслышать их двойной вздох и — исчез.
— Ты спал, как ребенок, — услышал он утром, щурясь от яркого света.
— А ты? — спросил он.
— Тоже. Мы спали, как дети. Мы вообще похожи.
“Да, похожи”, — подумал Ронин и закрыл глаза. Два человека, живущие вместе, становятся похожи. Он вспомнил, как в детстве не мог понять, что его отец с матерью были когда-то чужими друг другу людьми. И маленькому Ронину казалось, что это он исправил ошибку, несправедливость прошлого. Родители стали родственниками. И конечно, похожими друг на друга.
На плите шипел чайник.
— Ты сам завари, хорошо? — сказала Анна.
Она знала, что Ронин не любил пить чай “чужой” заварки. Он улыбнулся:
— Просто сделай покрепче.
Потом, когда отпил первый глоток, он пошутил:
— Вот, что называется, вложила душу. Кажется, что сам заваривал.
— У тебя с этим чаем почти человеческие отношения! — засмеялась Анна. — Каждое утро ты начинаешь с какого-то таинственного с ним общения. Неужели у меня получилось?
— Настроение чувствуется, — шутливо успокоил ее Ронин.
Странно — но он ни разу в жизни не пил чужого чаю, который бы по вкусу совпал с его ожиданием. “Ну разве не сумасшедший”, — подумал Ронин, вспомнив об этом. Но ему понравилось сейчас, что Анна знает о таких его тайных странностях.
Когда они дошли до леса, Анна сказала:
— Ты так уверенно вышел на эту тропинку, что я сразу поняла, чем ты тут занимаешься.
— И чем же?
— Вот так и гуляешь. Целыми днями.
Ронин кивнул. Это поразительно, подумал он, как она его знает.
— Ты сказала, мы похожи, — повторил он. — А со стороны, мне кажется, мы напоминаем… Я — перекати-поле, такую траву без корней, а ты — какой-нибудь холмик, к которому я прибился. Перенесся ветром, временем.
— Как к препятствию, да?
Ронин пожал плечами:
— Да нет. Какое препятствие? Я просто глупое какое-то сравнение придумал. Отвык разговаривать, даже думать. Правда — брожу здесь целыми днями, зачем, почему?
Он остановился, стал собирать сухие ветки для костра. С Анной не получится ходить так легко, бесцельно, как он уже привык здесь. Они будут разговаривать.
— Может, вернемся в Москву? — предложила она. — Ты пока не будешь работать, если еще не хочешь… не можешь. Я сама устрою выставку — ну, конечно, ты только отберешь работы… Нельзя же так… бесконечно.
Он внимательно посмотрел ей в глаза.
— Понимаешь, мне надо до конца… иссохнуться, раствориться. Мне надо выползти из этой надоевшей шкуры! — Ронин даже дернул на груди куртку. — Совсем недавно я понял, что моя настоящая жизнь только сейчас стала проявляться. В воспоминаниях. В воспоминаниях ожили мои чувства — впечатления, переживания, любовь, страхи… И я не жил, а вглядывался в свои чувства со стороны. Оказывается, я был болен с самого детства. Я все время смотрел, видел… снимки! Меня высосали все эти фотографии, высосали!
Последних слов он не ожидал от себя. Как это — высосали? Он даже наедине с собой об этом не думал. Придумалось. Первое, что пришло на ум. Как чужая, прочитанная где-то фраза. Ронин тяжело дышал, пытаясь успокоиться.
— Прости. — Он подрагивающими руками поднес спичку к костру. — Прямо истерика какая-то. Кризис возраста, кризис жанра, — наверное, всему этому есть какое-то название, — попытался он улыбнуться, — не такой уж я редкий экземп