– Что касается атаки, – продолжил джокер, – то, чтобы подстраховаться, можно использовать фрактальные ловушки. Это старый трюк, популярный на заре Среды, но при правильном подходе сработает и сейчас. Знаешь, что такое бассейны Ньютона?
– Место в Центре, где купаются богатые парни?
Следующие две недели я без остановки изучал книги по биомеханике, сборник протоколов передачи мозговых колебаний и техническое описание матрицы сознания сейра, которое переслала мне Стар. Часть данных оказалась знакомой, но многие разделы касались гораздо более тонких областей. Возникающие вопросы тянули за собой множество других, оставляя перед тупиком и собственной ограниченностью. Количество входов и выходов у «вилок» для сейра и человека отличалось, еще нужно было разобраться, по каким законам передается информация, чтобы избежать искажений и добиться прозрачной циркуляции данных в обоих направлениях. Это тебе не «джэк» перепаять. Особенно меня волновала обратная связь – я не был уверен, что смогу сделать так, чтобы Среда, воспринимаемая сознанием сейра, адекватно виделась Гарри. Безопасность таких экспериментов тоже страдала – и уровни сигналов, и их кодировка, и протоколы передачи не совпадали. Данные Среды перерабатывались кодеками в «вилке» сейра, то есть координаты и импульсы, воздействующие на мозг, кардинально различались. В лучшем случае Гарри ничего не увидит либо увидит и услышит шум, в худшем сигнал окажется не подходящим для него и нанесет вред. Это была задача для ученого, а не для парня, который самостоятельно учился всему в мастерских Тиа-Сити.
Сказать о проблемах напрямую мешала гордость, поэтому я жег глаза в Сети и сновал по трущобам, по кусочку складывая представление о том, с чем предстояло иметь дело. Полностью изложить задачу я никому не мог, чтобы не запалить грядущий взлом, так что приходилось извиваться или представляться дурачком. Такое поведение не добавляло друзей и не позволяло получать полноценные ответы. Рожеклей скрывал лицо, но трущобные мастеровые не такие глупцы, чтобы пытаться обманывать их дважды. После происшествия на Бойне и расстрела луддитов я перестал верить в слепое везение.
Общую задумку можно описать так: «вилка» Гарри через переходник подключается к станции, на которой работает эмуляция сознания сейра. Конвертер на плате (ее должен сконструировать я) перерабатывает сигналы от Гарри в формат матрицы сознания сейра и обратно. Помимо того, что весь поток данных Среды проходит через эту цепочку, необходимо обеспечить возможность управлять лжесейром с помощью команд со стороны Гарри, а не через приложение для тестеров Корпорации. То есть слить сознания, довести зазор до минимума, чтобы позволять брать контроль над игрой то искусственной копии сейра, то человеку. Такая разница реакций в теории позволяет создать персонажа, который реагирует крайне неровно, хаотично, но результативно, однако на практике может породить проблему управления и сделать всю эту кучу трудов бесполезной. Мы планировали ускорить Гарри и сделать его непредсказуемым, но конструкт вполне мог оказаться неуправляемой развалиной. Все, связанное с объединением сознаний, ложилось на Стар. Она же собиралась выкрасть психослепок разума инопланетника.
Следующий шаг – это интеграция со Средой. Джокер прикрывает наш зад и маскирует получившийся гибрид под обычного игрока-человека, чтобы не вызывать лишних вопросов. Требовалось также написать фильтр пакетов, подменяющий технические характеристики оборудования, и обеспечить корректный выход в случае атаки архангелов. Было бы обидно получить разряд уже после того, как Реи оказалась повержена. Что касается Гарри, то ему предстояло все эту структуру опробовать на себе, научиться управлять лжесейром, войти в Среду и порвать Реи в клочки. Есть где развернуться.
На время подготовки мы с Гарри несколько раз переезжали – отель больше не внушал доверия. Последним пунктом остановки стала заброшенная квартира недалеко от катакомб. Ночью рядом с домом шатались мутанты, но ни я, ни Гарри зря не высовывались. Иногда они шастали и внутри дома, разыскивая, чем поживиться, но вход был хорошо изолирован. Гораздо больше напрягали фрики КЕ низшего эшелона, периодически погружавшиеся в катакомбы в поисках мутантов, годных для продажи. Я рассчитывал на то, что в унылых домах, где мы обосновались, было достаточно попрошаек и мелких преступников, чтобы мы не выделялись. Оружие я старался не снимать.
Пальцы женщины из Корпорации заскребли дверь как раз тогда, когда я дошел до предела. Она села на стол, оглядывая новое жилище.
– Я принесла копию.
Время пошло иначе. Стар была светофильтром, который менял восприятие картинки. Гарри оторвался от станции, здороваясь с рыжей, закутанной в черную рубашку. Огненные волосы Стар обтекали лицо, подчеркивали огромную величину темных зрачков, рисовали на поблескивающей ткани изогнутые линии. Ее улыбка была приветливой и ранимой.
– Как ты это сделала? – поинтересовался священник.
– Попросила для работы, скопировала, затем отправила с помощью Мэда. Во всем, что касается шифрования и пряток, он вызывает мою зависть. Хотя в случае работы с Корпорацией доверие стоит больше.
– Похоже, тебе нравится обманывать чужое доверие.
– У всех есть хобби.
Пока Гарри сливал копию сознания сейра на станцию, мы перекинулись парой слов о Мэде. Он снова окопался в своей крепости – правила социализации давались ему туго, но он крайне скрупулезно подходил к анализу всего, что мы говорили или делали. При этом в вещах, касающихся жизни города, джокер часто оказывался беспомощен.
– В последнее время он слишком нахален, – хмыкнул я.
– Вряд ли у него большой опыт непосредственного общения. Но когда он решит, что изучил закономерности, наверняка выступит против и свалит.
– Ты сама только что свистнула разработку из-под носа своих коллег-психодизайнеров. Только не говори, что там никто тебе не симпатизирует и ты никого не обвела вокруг пальца, – потянулся священник. – Из приятелей вырастаешь, как из одежды. Главное, чтобы Мэд не взбрыкнул до того, как мы закончим дело. Он неплох, но вряд ли способен что-то создать. А зачем нужны люди, не способные ничего создавать?
Гарри поджег сигарету, ожидая выпада, но Стар не разозлилась.
– В нем есть что-то, что меня беспокоит. Равновесие, невинность, хрупкое и болезненное высокомерие, которое легко оборачивается доверчивой вылазкой. Он похож на молодого неопытного божка. Не на человека, а на символ чего-то непостижимого и в то же время крайне простого. Я бы отдала все на свете, чтобы он никогда не взрослел.
– По-моему, ты хочешь сделать его нестареющим манекеном, который будет постоянно радовать своей неопытностью. – Я вспомнил «Unser».
Стар не нашлась что ответить.
– Слушай, – затянулся Гарри и с интересом посмотрел на нее сквозь сощуренные глаза, – а ведь вы с Грайндом очень похожи. Вот только он думает, что где-то есть волшебная страна или город, где все не так, куда можно уехать, хотя никуда уехать на самом деле нельзя. А ты принимаешь немоту за знак наличия глубокого содержания. То, что Мэд не умеет выражать свои мысли, вовсе не означает, что внутри него скрываются духовные бездны. Это как окна, на которые таращатся нищие. Пускающему слюну бомжу кажется, что за светящейся занавеской течет насыщенная жизнь, но если ее отдернуть, там окажется такой же, как и он, подыхающий от скуки перед пыльным абажуром. Твой идеализм тебя не красит, Стар. Я уже привык думать о тебе в ином ключе.
– Это не идеализм, а археология. Мне кажется, что с помощью Мэда я могу заново открыть исчезнувшие вещи. Мы не знаем, что такое дружба, преданность или восстание. Эти слова придумали тысячи тысяч лет назад, с тех пор они потеряли изначальный смысл, и мы не живем в том времени и окружении, которое требуется, чтобы его заново понять. Среда уничтожила суть слов, мы по привычке используем их кожуру. Когда я вижу Грайнда, мне кажется, что слова не нужны вовсе. Когда я вижу Мэда, мне кажется, что я нахожу что-то, давно в этом городе утерянное. Он как ключ, который возвращает им вес.
– Например, слову «секс»? «Трахаться»? – поднял бровь Гарри. – Надеюсь, эти слова приходят тебе в голову, когда ты видишь меня. Хватит прятать животную тягу к пацану из Центра под идеологическим веером. В нем слишком много прорех, чтобы тебя как следует прикрыть.
– Слово «трахаться» приходит мне в голову и когда я вижу его, и когда я вижу Грайнда, и когда я вижу тебя, и когда погружаюсь взглядом в собственное отражение, и когда обнаженные женщины с центрального проспекта машут мне руками. Вряд ли можно меня так легко смутить. Я переплавляю неудовлетворенные желания в психодизайн, и – да – это чертовски приятно. Но, помимо погони за эйфорией, есть вещи поважнее. Секс пуст, он не способен связывать людей, над ним всегда должно быть что-то еще. Прикосновение не всегда означает желание. Каждый чувствует приятный намек на нереализованные возможности, периодическую тягу к разным людям.
– Допустим, – нахмурился священник. – Но наверняка тебе сейчас кажется, что ты защищаешь от нападок Мэда, а не себя. Это очень мило и подходит под твое определение «дружбы».
– У тебя есть другое?
– Стремление к четким определениям разрушает. – Священник стряхнул пепел. – Ты не думала, что некоторые слова лучше не произносить? Пусть даже мы способны лишь на дискретные, моментальные переживания – что с того? Это дает большее поле – сейчас мы на грани психологической иглотерапии, а завтра, как ни в чем не бывало, будем доверчиво разглядывать друг друга или закрывать телами от пуль. Предательство стимулирует так же, как и привязанность.
– В твоем случае – да. Если перестанешь создавать себе ситуацию-допинг, сразу остановишься. Так что постоянная и непредсказуемая опасность тебе только на руку. Ведь хирург, который тебя изрезал, был твоим другом, верно?
– Ты злоупотребляешь словами, Стар. Охотники не дружат. Так или иначе, а тебя предательство простимулирует не хуже. Из боли ты создашь еще больше уровней, а из воспоминаний настрогаешь потрясающие образы. Мне не хотелось этого говорить, но у нас