В том же году на пост посла Франции в России вместо маршала Мезона был назначен барон Проспер де Барант, старинный друг и единомышленник Гизо, выходец из старинной аристократической семьи, прославленный литератор и историк, администратор наполеоновской эпохи, политик, известный своими умеренно-либеральными взглядами. В российской столице он был встречен весьма прохладно. Как в свое время верно подметил академик Е. В. Тарле, со времен Июльской монархии и вплоть до революции 1848 г. французские послы чувствовали себя в Петербурге «как во враждебном стане». Русский двор и аристократия во главе с салоном графини Марии Дмитриевны Нессельроде, супруги вице-канцлера, сообразовываясь с политикой государя, относились к французскому посольству с «ледяной вежливостью»[637].
Приход в министерство иностранных дел Гизо в разгар Восточного кризиса совпал с резким обострением франко-русских отношений.
В результате подписания Конвенции 15 июля 1840 г. Франция оказалась в международной изоляции, а вследствие авантюристичной политики А. Тьера и перед лицом новой коалиции и новой европейской войны. Отношения между Россией и Францией резко обострились; во Франции не без оснований полагали, что главной целью России было разрушение «сердечного согласия» между Францией и Великобританией и изоляция Франции на международной арене, а Конвенцию 15 июля ее противники именовали «договором Бруннова»[638].
К. В. Нессельроде писал во всеподданнейшем отчете за 1840 год: «Франция не скрывает от себя, что мы явились основной причиной ее политической изоляции в Европе. Она в полной мере оценила наши усилия, чтобы склонить Австрию и Пруссию на нашу сторону…»[639]
Подписанием Конвенции 13 июля 1841 г. Восточный вопрос был на время урегулирован. Однако и после подписания конвенции напряженность в русско-французских отношениях не была преодолена. По словам графа Палена, они оставались «очень натянутыми». Поверенный в делах Российской империи во Франции Н. Д. Киселев также писал в июле 1841 г., что и после подписания конвенции его отношения с королем и Гизо «ограничивались простым обменом мнений и общими рассуждениями»[640]. Оппозиционная правительству Сульта – Гизо газета «Le Siècle», орган династической левой, писала о позиции российского императора: «Антипатия императора Николая по отношению к персоне короля и его семье является такой же открытой, как и постоянной. Вступление «без кондиций» тюильрийского кабинета в европейский концерт ничего не изменило в природе чувств, которые мы внушаем Санкт-Петербургу»[641].
В то же время Н. Д. Киселев выражал удовлетворение действиями министерства Сульта – Гизо, прежде всего министра иностранных дел, которого он называл «несомненной главой кабинета» и его «главным двигателем». По словам российского дипломата, «Европа не должна желать, чтобы дела этой беспокойной нации перешли в руки другого лица… Нахождение Гизо у власти… предоставляет серьезные гарантии для сохранения спокойствия во Франции и поддержания всеобщего мира»[642].
Подтверждением тому, что разногласия между Францией и Россией не были преодолены, стал дипломатический инцидент, возникший в двусторонних отношениях в конце 1841 г.
Положение в России барона де Гаранта было осложнено событиями совсем не дипломатического свойства: дело в том, что сын Гаранта Эрнест, занимавший пост во французском посольстве, 18 февраля 1840 г. дрался на дуэли с М. Ю. Лермонтовым[643]. Лермонтов вслед за В. Еелинским именовал Эрнеста «салонным Хлестаковым» и ставил на одну доску с Ж. Дантесом[644].
Лермонтоведы неоднократно указывали на то, что дуэль Лермонтова с молодым Барантом была спровоцирована. Подобная провокация могла иметь двойную цель. Прежде всего, дуэль являлась крупнейшей неприятностью для французского посла и могла повлечь за собой его удаление из Петербурга в условиях обострившегося Восточного вопроса. Кроме того, дуэль давала повод удалить из столицы Лермонтова, что и было сделано[645].
Несомненно, эта дуэль, а также намерение Баранта и его супруги добиться высылки поэта нанесли ощутимый урон репутации французского посла. Нашлись люди, которые были возмущены поведением Барантов и полностью стали на защиту Лермонтова. «…Среди всех, с кем мы встречаемся, воцарилось равнодушие и забвение после строгого и справедливого осуждения и забвения г. Лермонтова», – писал посол секретарю посольства барону д’ Андре 23 мая (4 июня) 1840 г. Не желая ссориться с русским обществом, Барант склонялся к тому, чтобы принять участие в хлопотах о прощении Лермонтова, но шеф жандармов А. X. Бенкендорф всячески отклонял его от этого шага[646].
В августе 1841 г. барон Барант и его супруга получили отпуск. Накануне отъезда посол часто виделся с Нессельроде, и расстались они, по словам посла, «с уверениями в доверии и дружбе»[647]. Вряд ли тогда кто-то из них предполагал, что в Россию Барант не вернется.
Со своей стороны, граф Пален постоянно уезжал из Парижа, то на лечение в Карлсбад, то по своим личным делам в Санкт-Петербург. В августе он вернулся, но 30 октября 1841 г., при встрече с Гизо, Пален сообщил о депеше, полученной от графа Нессельроде, в которой сообщалось, что он должен возвратиться в Петербург. 11 ноября Пален уехал. Последний отъезд, по словам Киселева, вызвал в Париже большие толки, и Гизо не скрывал своего «неудовольствия». Он даже назвал этот вторичный отъезд русского посла «репрессалией»[648]. Как писали французские газеты, Пален «заболел по приказу из Санкт-Петербурга»[649].
Вскоре выяснилась действительная причина неожиданного отъезда российского посла. 1 января дипломатический корпус в Париже во главе со старейшиной должен был поздравлять короля Луи Филиппа с Новым годом. Но с осени 1841 г., граф Аппоньи, бывший тогда старейшиной дипломатического корпуса, отсутствовал в Париже. Граф Пален должен был заменить его на праздничной церемонии 1 января 1842 г.[650] Еще в августе 1841 г., находясь в Карлсбаде, Пален спрашивал Нессельроде, как ему «избавиться от этой невыносимой повинности». Император Николай I разрешил ему приехать на Новый год в Санкт-Петербург.
Это отлично поняли Луи Филипп и Гизо. Не дожидаясь Нового года, Гизо предписал поверенному в делах Франции в Российской империи Огюсту Казимиру Перье, сыну бывшего главы кабинета Луи Филиппа, не являться к высочайшему двору 18 декабря в день тезоименитства государя императора: французская дипломатическая миссия должна была остаться у себя, и, не объясняя мотивов, сослаться, в духе Нессельроде, на недомогание[651]. Перье не покидал отель и на следующий день, во время бала во дворце.
По словам К. Перье, его отсутствие произвело сенсацию в столичном обществе. Император казался сильно возбужденным. Он заявил, что рассматривает такое поведение французского дипломата как демонстрацию против его персоны. Это не замедлило сказаться на отношении петербургского высшего общества к К. Перье. «Все двери закрыты. Ни один русский не появился у меня. Обеды и ужины, на которые я был приглашен, как и мадам Перье, были отложены; люди, чьи дома были открыты для нас, просили нас… не подвергать их затруднениям – своим присутствием у них, и сообщали, под обещание хранить тайну, о полученных ими приказах»[652], – писал К. Перье Гизо 24 декабря 1841 г.
К. В. Нессельроде предписал Н. Д. Киселеву не являться со всем личным составом в Тюильрийский дворец в день Нового года. 30 декабря Киселев присутствовал на официальном обеде, о чем знал Гизо, а 31 декабря он написал «вводителю послов», что болен и в день Нового года будет не в состоянии приветствовать короля[653]. Эта антифранцузская демонстрация вызвала настоящую сенсацию в Париже. Киселев писал Нессельроде 3 января 1842 г. о реакции, которую произвело его отсутствие: «Мое отсутствие и отсутствие всего посольства в Тюильри в день нового года произвели самое живое впечатление на дипломатический корпус… В тот же день эта новость распространилась по всем салонам»[654]. Этот дипломатический инцидент привел к еще большему охлаждению во взаимоотношениях между тюильрийским и санкт-петербургским дворами.
До официального разрыва отношений дело не дошло, К. Перье по-прежнему осуществлял свои функции поверенного в делах, встречался с К. В. Нессельроде, который оказывал ему радушный прием. Император также проявлял свое расположение к французскому поверенному в делах и его супруге. Однако он заявил, что Пален вернется в Париж только тогда, когда Барант, посол Франции в России, вернется в Петербург[655]. Как отмечал Мартенс, Николай I не желал идти на дальнейшее обострение франко-русских отношений. Он стремился «только восстановить равновесие между взаимными мероприятиями». Более того, он выражал свое удовлетворение, что дипломатический конфликт не вызвал «слишком большого раздражения со стороны короля и его правительства». Поэтому Н. Д. Киселеву было предписано считать «отныне это пустое дело законченным»