лучшей гарантией нейтралитета Австрии и Пруссии. Кроме того, во Франции опасались вмешательства армий Священного союза в германские события в случае роста социально-политической нестабильности в германских государствах.
Поэтому в первые годы существования Июльской монархии орлеанисты были заинтересованы в сохранении мира в германских землях и не вступали в контакты с лидерами немецкого либерального движения, ограничиваясь ролью пассивных наблюдателей и даже открыто провозглашая свое намерение сохранять с немецкими дворами наилучшие отношения.
Дипломатические представители Франции в германских государствах с большим вниманием наблюдали за поведением Австрии и особенно Пруссии. Во Франции надеялись, что Пруссия была заинтересована в сохранении мира с Францией и не позволила бы втянуть себя в агрессивные действия против Июльской монархии. Кроме того, французские либералы полагали, что война с Францией не нашла бы поддержки у немецкого населения, а в прирейнских провинциях могла вызвать протесты и открытое вооруженное противодействие. Во Франции рассчитывали, что Пруссия будет воздействовать в этом же духе на Австрию.
Другая причина проведения орлеанистами умеренно-нейтральной политики по отношению к германским государствам была вызвана опасениями, что создание сильного немецкого государства в центре Европы не только ограничит возможности политического влияния Франции в Европе, но и будет представлять серьезную опасность для французских территорий на Рейне, прежде всего Эльзаса и Лотарингии. В то же время французское правительство продолжало следовать традиционной для французской дипломатии политической линии, направленной на усиление позиций Франции в южногерманских государствах, прежде всего в Баварии.
Трансформация политики Франции в отношении германских государств произошла в ходе Восточного кризиса 1839–1841 гг. и сопутствовавшего ему Рейнского кризиса, то есть резкого обострения франко-германских отношений на фоне роста националистических и патриотических настроений.
Во Франции развернулось широкое движение за отмену Венской системы и возвращение Франции левого берега Рейна. Движение за отмену договоров 1815 г. было очень широким: его поддерживали республиканцы, часть орлеанистов, в частности, левый центр, студенчество, либеральная буржуазия, интеллигенция, даже окружение Луи Филиппа[679]. Газета «La Réforme» привела на своих страницах высказывание сына Луи Филиппа, герцога Орлеанского, который в тот момент будто бы заявил: «Я лучше умру на берегах Рейна, чем в сточной канаве в Париже»[680].
Во французском обществе в то время были широко распространены иллюзии, что в тот момент, когда французские войска покажутся на Рейне, германское население встретит их с симпатией и надеждой как освободителей от деспотизма. Французы жили в плену мифа о приверженности немцев к Франции, как к стране, являвшейся символом свободы и равенства всех людей. Как справедливо отмечал французский исследователь Жак Дроз, французская общественность была твердо уверена, что «достаточно одного выстрела французской пушки, чтобы жители прирейнских городов поднялись против прусского господства»[681]. Антифранцузские заявления немецких газет расценивались как происки агентов Меттерниха; во Франции полагали, что эти сообщения не имели ничего общего с истинными настроениями немцев.
Более того, во французском обществе было даже распространено мнение о необходимости союза Франции с германскими государствами. В частности, к такой мысли склонялся маркиз А. де Кюстин после своего путешествия в Россию. В своей знаменитой работе «Россия в 1839 году» он писал: «Судьбы нашей цивилизации, открытой, разумной и идущей вперед, будут решаться в сердце Европы; благотворно все, способствующее скорейшему согласию между немецкою и французскою политикой; пагубно все, задерживающее этот союз, пусть даже под самым благовидным предлогом»[682].
Недооценил роста националистических тенденций в немецких землях и такой опытный и проницательный политик, как Адольф Тьер. Более того, своими военными угрозами Тьер, будучи главой кабинета, невольно содействовал росту немецкого национализма. Несмотря на отвращение немцев к прусскому абсолютизму, они ощущали себя прежде всего немцами, и воинственные речи французов задевали их национальную гордость и вызывали стремление к реваншу.
К тому же, все внимание французского правительства в 1840 г. было сконцентрировано на событиях Восточного кризиса, вокруг бассейна Средиземного моря. Немецкие дела рассматривались французскими политиками как второстепенные; Германский союз не воспринимался ими как полноправный и независимый партнер в международной игре. Как следствие этого, французские политики (как и широкие круги общественности) недостаточно внимания уделяли тому, что происходило за Рейном. Немецкие газеты почти не читались во Франции, тем более что знание немецкого языка было редким среди французов. Информация об антифранцузских статьях в немецкой прессе приходила во Францию окольными путями, а большинство сведений о ситуации в германских государствах поступало от французских дипломатов.
Опираясь на эти не вполне достоверные сведения, французское правительство разработало следующий план: сконцентрировать на восточной границе Франции вооруженные силы для того, чтобы охладить воинственный пыл Берлина и Вены. Во Франции полагали, что профранцузские настроения жителей прирейнских провинций будут способствовать более умеренному курсу Австрии и Пруссии по отношению к Франции.
Однако реальная обстановка в немецких землях существенно отличалась от того, какой ее представляли во Франции. 7 июня 1840 г. умер старый и миролюбивый король Пруссии Фридрих-Вильгельм III. Его наследник Фридрих-Вильгельм IV был заклятым врагом французов, о чем он публично заявлял. В Пруссии с большой помпезностью была отмечена годовщина Лейпцигской битвы. Новый король Пруссии испытывал отвращение ко всему, где чувствовался «французский гений». Военные приготовления во Франции и строительство укреплений вокруг Парижа имели следствием антифранцузские статьи в немецкой прессе, в которых подчеркивалось, что целостность немецких земель находится под угрозой. Атмосфера национализма проникала во все слои немецкого общества. А. Дебидур отмечал, что вся Германия в это время «поднялась как один человек, и, дрожа от ненависти, готовилась ринуться, как в 1813 г., на наследственного врага. По всей территории Германского союза были слышны только призывные крики к войне. От Вены до Берлина, от Гамбурга до Мюнхена декламировали с диким увлечением стихотворение Беккера «Немецкий Рейн». Вожделения, оставшиеся неудовлетворенными в 1815 г., заявляли теперь о себе, требуя в качестве добычи Эльзас и Лотарингию»[683]. Французские дипломаты, обеспокоенные таким положением, уведомляли свое правительство об опасности, которую оно может навлечь на себя мерами, вызывающими тревогу Пруссии.
Дипломатический представитель Франции в Баварии Буржуа, сторонник мирного проникновения Франции на немецкие земли, советовал Тьеру отказаться от военных демонстраций: «У нас не будет никакой войны с Германией, если только мы сами не будем ее искать… Германский патриотизм уже проник в публичные бумаги, и если мы будем сверх меры увеличивать число наших солдат на восточной границе, то в Германии решат еще до весны призвать людей под знамена…»[684]
Отставка Тьера и формирование министерства Сульта – Гизо способствовали постепенной нормализации взрывоопасной ситуации.
Гизо полагал, что в условиях той расстановки сил, всякий вооруженный конфликт мог оказаться роковым для Франции, и рано или поздно трансформировался бы в революцию, которая привела бы к низвержению монархии во Франции и к потрясению социального порядка во всей Европе. Однако поскольку военные приготовления во Франции, начатые Тьером, продолжались, народное возбуждение в Германии не угасало. 8 ноября 1840 г. Меттерних писал графу Аппоньи: «Господин Тьер любит, чтобы его сравнивали с Наполеоном… Поскольку речь идет о Германии, это сходство является полным, и пальма первенства принадлежит Тьеру. Ему достаточно было небольшого промежутка времени для того, чтобы довести эту страну до такого состояния, до какого довели ее десять лет гнета при императоре. Вся Германия готова воевать, и это будет война народа с народом…»[685] 24 ноября, повторяя, что национальное чувство возбуждено в Германии не меньше, чем в 1813 и 1814 гг., Меттерних предписал Аппоньи «не скрывать от французского правительства, что если в весьма короткий срок французское правительство не представит необходимые гарантии моральной и материальной безопасности, Австрия и Пруссия будут не в состоянии воспрепятствовать принятию мер, которые Германский союз сочтет нужными принять для обеспечения своей безопасности»[686]. Берлинский кабинет высказался в том же смысле. Однако Гизо не мог согласиться на испрашиваемые Меттернихом гарантии мира, то есть на немедленное разоружение Франции.
В декабре 1840 г. Буржуа представил Гизо записку о состоянии общественного мнения Германии. В первой части записки автор выразил несогласие с убеждением, популярном во французском обществе, будто бы немцы ожидали прихода французов как защитников свободы. По мнению дипломата, действительно, такие настроения были распространены в некоторых частях Германии еще год назад. Эти идеи были популярны в низших слоях немецкого общества, недовольных своим положением и полагавших, что проведение реформ по французскому образцу приведет к улучшению условий жизни. Однако, по словам Буржуа, с тех пор дух немецкого национализма распространился во всех социальных слоях немецкого общества и отодвинул на второй план либеральные идеи. Правда, продолжал он, стремление установить конституционные порядки еще существует в Германии, однако это сочетается со «злобой и раздражением» по отношению к Франции. Буржуа делал вывод, что немцы не начнут войну против Франции, но в случае агрессии они объединятся, чтобы оказать ей сопротивление