[886]. Старший сын, Александр, приехал из Италии уже после смерти матери.
Через час после смерти княгини Павел передал Гизо письмо, написанное Ливен накануне. «Благодарю Вас за двадцать лет привязанности, любви и счастья, – писала она. Княгиня завещала Гизо восемь тысяч франков ежегодной пожизненной ренты и карету. Княгиня часто говорила своему другу: «Я не жалею, что Вы не богаты, мне это даже нравится. Но я не могу примириться с тем, что у Вас нет кареты». Сто тысяч франков наличными было завещано ее племяннику Константину Бенкендорфу[887].
Перед смертью княгиня выразила желание, чтобы ее тело было перевезено в Курляндию и погребено рядом с ее сыновьями в семейном склепе, в их родовом имении Межотне, в Курляндии, близ Митавы (ныне территория Латвии). Она была похоронена в черном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
После смерти княгини Гизо, рассылая письма с известием об этом трагическом событии, писал их на так называемой «бумаге вдовца», с широкими черными краями, что опять вызвало слухи о его браке с княгиней. С другой стороны, уже на следующий день после кончины Ливен, Гизо отправился на заседание Французской академии, что спровоцировало живое негодование в обществе[888]. Аналогичные упреки в свое время уже обрушивались на него, когда он появился на заседании парламента через несколько дней после смерти сына. Но, как и Ливен, именно в политике и общественной деятельности он мог искать утешения и забвения. Сам он в письме дочери отмечал, что ему предстоит сделать «ужасное усилие», чтобы присутствовать на заседании в Академии[889].
Со смертью Ливен Гизо потерял женщину, которую любил больше двадцати лет. Но, потеряв одну Доротею, он мог обрести другую. По крайней мере, так полагала Доротея Дино. Она давно симпатизировала Гизо, хотя в начале 1830-х предпочитала ему Тьера. Во время революции 1848 г. Доротея предложила ему укрыться в ее имении Саган, в Нижней Силезии, однако Гизо с Ливен предпочли Англию.
Судьба этих двух женщин, двух Доротей, оказалась теснейшим образом переплетена: долгие годы, начиная со времени их знакомства в Лондоне[890], они были подругами или, точнее, подругами-соперницами. Их судьбы оказались связанными и после смерти княгини Ливен: Межотне, где была похоронена Ливен, принадлежало ее свекрови, Шарлотте Карловне Ливен. А прежней хозяйкой этого имения являлась мать Доротеи Дино, Вильгельмина Саган, герцогиня Курляндская. Это было родовое имение герцогов Курляндских.
Смерть Дарьи Христофоровны позволила герцогине Дино быть более свободной в выражении своих чувств. 11 февраля она писала Гизо: «Я очень много думаю о Вас… В сердце есть тайные и забытые уголки, которые вдруг обнаруживаются, если в них постучаться»[891]. С этого времени Дино и Гизо были в постоянной переписке. В сентябре 1857 г. Доротея писала ему: «Вы всегда были очень благожелательные ко мне. Зачастую мы с Вами придерживались одного и того же мнения по самым разным вопросам. Долгие часы моей жизни отмечены прелестью наших разговоров и воспоминаний, связанных с самыми важными и насыщенными годами моего прошлого»[892]. Когда в начале 1858 г. тяжело заболела Полина, дочь Доротеи, и она из Ниццы приехала в Париж, Гизо был очень внимателен к своей приятельнице.
Однако вскоре тяжело заболела сама герцогиня Дино; болезнь спровоцировало дорожное происшествие, случившееся недалеко от замка Саган: лошади во время грозы понесли, карета опрокинулась, и герцогиня получила серьезные травмы. С тех пор она не оправилась. 20 сентября 1862 г. Гизо, последний рыцарь Доротеи, писал Баранту: «Г-жа Талейран умирает в Сагане. В последнее время она мне написала лишь несколько карандашных строк. Теперь она не пишет вовсе, и новости, доходящие до меня, все более и более тревожны. Она очень страдает. Это редкая и возвышенная натура…»[893].
Когда Гизо писал это письмо, он еще не знал, что накануне, 19 сентября 1862 г., Доротея, княгиня Курляндская, герцогиня Дино, герцогиня Талейран и Саган навсегда закрыла свои прекрасные черно-голубые глаза. Она была похоронена в Сагане, в часовне, построенной ею возле замка, рядом с сестрой Вильгельминой и сыном Луи. А она сама хотела обрести вечный покой в Балансе, рядом с Талейраном[894].
У Гизо осталась только его семья. С 1851 по 1874 г. у него появилось девять внуков, пять девочек и четыре мальчика. Особенно Гизо любил Жанну, вторую дочь Генриэтты, родившуюся в 1855 г. Гизо читает им свою пятитомную «Историю Франции, рассказанную моим внукам», имевшую огромный издательский успех. Гизо очень хотел, чтобы Валь-Рише превратилось в настоящее семейное гнездо. Все вместе они жили там до 1867 г., после чего Конрад окончательно перебрался в Париж. Корнелис, управлявший Валь-Рише с 1855 г., остался здесь навсегда[895].
Если дочери радовали Гизо, то Гийом был его постоянной болью. Когда Гийому исполнилось семь лет, его отец стал министром иностранных дел. И, несмотря на то, что отец по много раз в день заходил к детям в комнаты, приводил их в свой кабинет, мальчик чувствовал себя заброшенным. В тринадцать лет у него обнаруживается литературный талант, он становится победителем ряда конкурсов, чем отец очень гордился. Но разразилась Февральская революция, семья переехала в Англию, страну, которую Гийом совсем не знал. Отец становится его репетитором, они изучают Тацита и Фукидида. Вернувшись в Париж, Гийом возобновляет учебу, но он был не приспособлен к продолжительной серьезной деятельности. Он развлекается с друзьями и актрисами, курит сигары, бывшие тогда в большой моде. В 1857 г., будучи в Германии, он отправляется в Гамбург, европейскую игорную столицу, и становится заядлым игроком. Он восхищается «Мадам Бовари» Гюстава Флобера, присутствует на премьере «Тангейзера» Вагнера 13 марта 1861 г. Он был талантливым человеком; в 1853 г. получил приз Французской академии за изучение комедии Менандра, и эта работа спустя два года была опубликована. В 1856 г. для «Библиотеки железных дорог» он написал эссе «Альфред Великий, или Англия при англосаксах», получившее благожелательный отзыв в прессе. Он изучает право, но и это ему быстро надоедает. Ему скучно жить, скучно работать[896]. Тогда отец решает его женить. Невесту, Габриэль Вердье де Фло, подыскали в родном городе отца, в Ниме, и 26 апреля 1860 г. сыграли свадьбу. Гизо давно знал семью невесты; ее сестра была замужем за сыном его школьного друга. Родители – из уважаемой религиозной семьи, обеспечившие дочь солидным приданым. Если на выбор мужей своих дочерей Гизо не влиял, то брак сына, напротив, почти полностью был его творением. Однако счастье длилось недолго. Отец подозревал, что сын не оставит привычек своей холостяцкой молодости. Более того, Гизо был вынужден оплачивать долги сына: он выплатил 37 тыс. франков из 52 тыс. долга, продав в том числе дом своего брата Жан-Жака. Карьера Гийома также не сложилась, хотя он и читал курс лекций в Коллеж де Франс. Благодаря посредничеству А. Тьера и Ж. Фавра ему был предложен пост посла в Афинах, но он отказался[897].
Франсуа Гизо и конфессиональный фактор в развитии французского общества
В современной Франции более шестидесяти процентов населения относят себя к католикам, протестантами себя считают всего лишь два процента французов, и около трети французского общества состоит из людей, индифферентных к религии. Да и в целом для людей, причисляющих себя к христианам, религиозность не имеет ортодоксального характера. Французы, воспитанные на идеях Декарта и Просвещения, воспринимают религию, прежде всего, как совокупность неких морально-культурных принципов, ценностей и традиций.
Однако Франция, как и христианская Европа, пришла к такому отношению к религии очень непростым путем. Во Франции этот путь был весьма тернист и драматичен, свидетельством чему явились кровавые гугенотские или гражданские войны, а события Варфоломеевской ночи 1572 г. до сих пор воспринимаются как крайнее проявление религиозного фанатизма. Как известно, гугеноты, получив ряд определенных прав и уступок по Нантскому эдикту 1598 г., подписанному Генрихом IV, который сам неоднократно менял веру, были их лишены в 1685 г. по «эдикту Фонтенбло». Около 200 тыс. наиболее активных и предприимчивых французов-гугенотов были вынуждены покинуть пределы родины, спасаясь от религиозных преследований, и трудиться на благо Германии, Швейцарии и других стран, способствуя развитию их, а не французской капиталистической экономики[898].
Только в 1787 г. гугеноты были восстановлены в своих политических и экономических правах, однако начавшаяся спустя два года Революция заставила французов на долгое время забыть о толерантности как в узком, так и в широком смысле этого слова. В то же время, попытка якобинцев создать новую религию, установить культ Верховного существа в условиях традиционного общества, даже радикализованного революционными идеями, оказалась неудачной.
Потрясение, вызванное Революцией, привело к тому, что первые постреволюционные годы во Франции были отмечены антипросветительской реакцией, сопровождавшейся усилением консервативных тенденций, стремлением обрести скрепы, связывающие общество. Это выразилось и в укреплении позиции католической церкви, особенно в годы правления Карла X. Именно ультраконсервативная политика этого короля, откровенно пренебрегавшего принцами Революции и конституционной Хартией 1814 г., привела летом 1830 г. к очередному революционному взрыву.