Эти же взгляды Гизо развивал в статье «О религии в современных обществах» (февраль 1863). Он отмечал, что между религией и политикой должны установиться согласие и гармония, поскольку они «призваны действовать на одной и той же почве… и для достижения одного и того же результата…», что религия должна разрешить фундаментальные проблемы человеческого бытия и его индивидуального предназначения. По мнению Гизо, «политика, игнорирующая эти факторы… является бесплодной, не понимает духовных потребностей человека и не может руководить им в трудные времена»[926].
С другой стороны, продолжает Гизо, земная жизнь человека – это не юдоль скорби и страданий, а общество вовсе не является сценой, на которой разворачивается человеческая трагедия. Земля – это предопределенное Богом первое отечество человека, а общество – это естественная среда обитания человека, созданная для него Богом. Земной мир и общественная жизнь, по мысли Гизо, не исчерпывают всего предназначения человека, но именно в этом мире человек рождается и живет. Поэтому человек должен содействовать совершенствованию общественной жизни, содействовать «открыто и прилежно, каковы бы ни были формы организации общества и трудности этой миссии»[927]. Как видим, в этом подходе отчетливо прослеживаются кальвинистские идеи «мирского призвания» человека. Можно сказать, что эти идеи, сформулированные Гизо, предшествовали появлению трудов Макса Вебера, посвященные протестантской этике.
Итак, Гизо настаивал на мирном сосуществовании, на взаимодействии общества и религии. Причем он отстаивал идею неразрывной связи христианства и свободы. Более того, он полагал, что просвещение и свобода являются необходимыми условиями для развития религии. Современное общество с Декларацией прав человека и гражданина, с представительным правлением, подтвержденным Хартией 1814 г. и упроченным в 1830 г., по мнению Гизо, защищает религию от нее самой[928].
Франция – страна католическая. Следовательно, Гизо имел в виду прежде всего католическую церковь, настаивая на ее взаимодействии с государством. Моральная, а следовательно, и социальная польза католицизма у Гизо не подвергается никакому сомнению, поскольку религия, по его мнению, одновременно является как условием общественного развития, так и средством сохранения традиций, преемственности. Конечно, Гизо стоит в стороне от утилитаристских концепций религии, но в то же время подчеркивает ее универсальный характер: она одна говорит одинаковым языком со всеми индивидами и классами общества, отсюда и ее существенная роль в системе образования, особенно начального.
В эти годы протестант Гизо очень много рассуждал о сущности католицизма, подчеркивая его неразрывную связь с современной Европой, и отмечая, что они «зародились в одной колыбели».
Французская цивилизация, по его мнению, имела в своей основе религиозную матрицу; современная Франция, сопротивляясь нашествию атеизма и рационализма, рехристианизируется, допускает, что католицизм должен совершенствоваться, а протестантизм должен занимать в этом процессе обновления свое историческое место, оставаясь в меньшинстве. Даже в политической деятельности, по мнению Л. Теиса, Гизо не испытывал никакого смущения, поддерживая католиков, когда, как ему казалось, это соответствовало национальным интересам Франции[929]. Эти идеи вызвали разочарование у его единомышленников, возмущавшихся, например, тем, что в 1842 г. он поддержал французскую католическую миссию на Таити в ущерб английской протестантской миссии, а пять лет спустя, в Швейцарии, встал на сторону католических кантонов.
В 1850-е во Франции набирало силу движение либерального католицизма, с некоторыми из руководителей которого, в частности графом Шарлем де Монталамбером, герцогом А. де Вроем, Гизо был тесно связан. Он сближается с позицией либеральных католиков и ратует за унионизм в религии. Гизо писал: «Христианин, протестант и либерал, я испытываю к этим пионерам христианской свободы в католической церкви чувство глубокой признательности»[930]. Дружба между Гизо и Монталамбером зародилась в 1852 г., после принятия последнего во Французскую академию, членом которой являлся и Гизо. Гизо писал ему: «Я искренно желаю, от всего сердца, прогресса католической церкви!.. Я хочу, чтобы Франция вновь стала католической, чтобы быть христианской… По-моему, острая борьба сейчас происходит не между католической и протестантской церквями. Франция не станет никогда протестантской… Оставайтесь христианами. Ни от Вас, ни от кого другого я не прошу ничего больше…»[931]. Как видим, в середине XIX века Гизо настаивал на необходимости либеральной эволюции католицизма.
Это стало причиной того, что Гизо неоднократно обвиняли в отступничестве от протестантизма и в содействии католикам. Сам он писал о своей вере: «Я являюсь протестантом по убеждению и по происхождению. Я испытываю истинные симпатии ко всем христианам. Жизненный опыт и изучение истории укрепили мою веру в религию, в которой я был рожден»[932].
Жизненным и мировоззренческим кредо Гизо являлась идея компромисса и золотой середины. Это было характерно как для его политических пристрастий, так и для религиозных убеждений.
В области научной методологии работы Гизо стали колыбелью атеизма и социологии, хотя он отнюдь не был атеистом, да и к позитивизму Конта относился неоднозначно. Гизо лично знал Огюста Конта, с 1824 по 1830 г. несколько раз беседовал с ним и, по его словам, был поражен «возвышенностью мыслей и твердостью духа» философа[933]. Гизо подчеркивал, что Конт был человеком «простым, честным, убежденным в правоте своего дела, верным своим идеям, но в то же время, гордым и надменным, уверенным в том, что открыл новую эру в науке»[934]. Как образно заметил Гизо, «христианская религия имела своих апостолов и миссионеров, говоривших от имени Бога. Конт же был апостолом и миссионером своей собственной веры»[935]. В значительной степени, Гизо был прав: позитивизм Конта надолго станет ведущим методологическим направлением.
В сфере религиозных вопросов Гизо не создал такой же строгой и стройной концепции, как в области общественного, исторического и политического развития. Не получив теологического образования, он развивал в своих работах, посвященных религии, идеи, порой ставившие в тупик многих его друзей, и вызывавшие живую критику у части его противников, как вне, так и внутри протестантизма. Его упрекали в желании реализовать сомнительный синтез католицизма и протестантизма, в выдумывании персональной религии, «начисто лишенной основания»[936].
Конечно, определенная доля утопизма и прекраснодушия во взглядах Гизо присутствует. Осознавая нравственную важность религии в жизни общества, он опасался волны антиклерикализма и атеизма, захлестнувшей Францию. Протестант, он высоко оценивал важность католической церкви в процессе становления централизованного государства во Франции. Гизо считал, что церковь должна быть отделена от государства, но между этими институтами должны установиться отношения партнерства и сотрудничества, мирного сосуществования.
Франко-прусская война. Последние годы
Гизо, после 1848 г. уже двадцать лет как не занимавшийся политикой, за политической ситуацией во Франции и за ее пределами наблюдал очень пристально. В сентябре 1868 г. он написал книгу «Франция и Пруссия ответственны перед Европой». В этой работе Гизо больше ставит вопросов, нежели дает ответов, рассуждая о том, как в ближайшее время будут развиваться франко-прусские отношения. Именно противоречия между Францией и Пруссией он с полным основанием считал важнейшими в Европе в эти годы, после прусско-датской и особенно прусско-австрийских войн. И от того, окажутся ли Франция и Пруссия в состоянии войны, зависит, по его мнению, не только судьба собственно Франции и Пруссии, но и будущее всей Европы, поскольку война, если она произойдет, приведет к кардинальной перемене конфигурации сил в Европе. Именно поэтому Гизо и говорил, что Франция и Пруссия ответственны перед Европой: ее судьба находилась в руках французских и прусских политиков. Гизо даже называет состояние отношений между двумя странами дуэлью, и, соответственно, главную ответственность за исход этой дуэли возлагает на императора Наполеона III и канцлера Отто фон Бисмарка.
Гизо весьма высоко оценивал политические качества Наполеона III. По его мнению, Наполеон III удовлетворил свои воинственные амбиции двумя «правильными и блестящими войнами», в Крыму и Италии, втянув, правда, Францию в «химеричную и несчастную» войну в Мексике. «Этого мне кажется достаточным, чтобы рассчитаться с долгом по отношению к имени и достижениям Наполеона I»[937]. Однако, спустя два года, как известно, искушенный в тонкостях дипломатии Бисмарк спровоцирует Францию на объявление войны Пруссии.
Гизо не во всем одобряет Наполеона III. Оценивая расстановку сил, сформировавшуюся в Европе к концу 1860-х, он подчеркивал, что европейские державы, в том числе Франция и лично император Наполеон III, были сами виноваты в усилении Пруссии: они не препятствовали ей в войнах с Данией и Австрией[938]. Франция, по словам Гизо, спокойно наблюдала за стремительным усилением Пруссии под властью Бисмарка: «Не надо повторять очевидное: усиление Пруссии и ее безусловное доминирование в германских землях является для Франции очень важным»