инвалидов, одиноких матерей, геев, мигрантов, хотя сами не принадлежат ни к одной из категорий. Вообще, русские крайне сложные люди — с ними ничего просто не бывает! Всегда придется быть изобретательными, врать, нарушать законы, менять первоначальный план, перейти на план Б, который перейдет в план В…».
О своих ощущениях от людей в новой стране также рассказал хозяин Кота Борхеса, который пишет книгу «Тихо! Кот говорит», Фамиль Велиев. Фамиль приехал из Баку, когда ему было десять. «Здесь был другой язык, другие люди, другой климат, другие ценности. Все другое. Когда я принял мысль, что это мой новый дом и мне теперь предстоит здесь жить — не день и не два, а годы, возможно, даже всю жизнь, — стало легче. Мне очень сильно помогла школа. Это был не всегда приятный опыт, часто очень даже неприятный и болезненный. Я изо всех сил пытался стать своим. Это было трудно. Это заняло годы. Я не знаю, правильный ли я выбрал путь, но для меня это был единственный путь для выживания. Первое, что нужно сделать, приехав в другую страну, это выучить ее язык и принять ее людей, а потом, если получится, и полюбить, иначе твоя жизнь будет адом».
Немец Маттиас не понимает привычных нам вещей — отключений горячей воды, зачем в бассейн нужна справка, почему в ресторанах не приносят еду одновременно (в смысле не все, что ты заказал, — это как раз случается, а, допустим, стартеры сразу всем сидящим за столом одновременно, потом одновременно горячее и т. д.), и почему пиво наливают так, что в нем нет пены. «Больше всего меня раздражают пробки, дождевые стоки, которые выливают воду прямо на тротуар (особенно круто, когда это все превращается в лед!), кидать туалетную бумагу в мусорное ведро (я отказываюсь) и нехватка улыбок на улице (считаю, что это как-то связано с тем, что я перечислил до этого)».
Американский менеджер Джонатан добавляет, что, пока жил в Москве, ненавидел лужи на улицах, которые возникают, потому что «системы утекать воды вообще не существует». «Мокрая обувь, носки мокрые, машины проезжающие обливают тебя… А еще к авторитарному поведению менеджеров в российских компаниях (и в школе к ученикам) привыкнуть не мог, и к недоверию между коллегами, и вообще — к плохому менеджменту. Больше всего я скучал по демократии, справедливости и терпимости. Ирония! Смотри: теперь у нас то же самое — Трамп…».
Член шведского посольства в Москве Иоганн Филипп Кильбургер писал еще в XVII веке: «Все кабаки, винные, пивные и водочные кружала в пространном русском государстве принадлежат исключительно царю. От этого в кабаках редко находится хорошее пиво, и то продается дорого, хотя ячмень, солод и хмель дешевы. Но кабаков, как в Москве, так и в других городах и селениях, не слишком много. Можно русских похвалить за то, что не только в кабаках, но и во всяком доме в городе есть ледники для прохлаждения напитков в летнее время».
Злата, которая приехала из Литвы и с детства говорила по-русски, все равно привыкла к ритму Москвы не сразу. «Сейчас, спустя десять лет жизни, начали раздражать шум и беготня. Это началось примерно тогда же, когда я поймала себя на том, что больше не могу работать до одиннадцати вечера, потом ехать в кабак, потом еще в один, тусоваться, а не сильно поздним утром встать и после таблетки аспирина спокойненько пойти на работу. Мне надо спать часов по восемь, и это вечные пляски с бубнами, когда ты живешь в центре Москвы — проветрить, кондиционер, беруши, мелатонин, ночной режим экрана смартфона. В центре Праги, в обычном пансионе, я почему-то засыпала три ночи подряд без всего этого айнане — с наступлением вечера становилось темно и тихо. В Москве мне не хватает в людях определенной вежливой отстраненности. Ты регулярно, покупая кофе, вызывая такси, вынося мусор, попадаешь в какие-то коммуникации, которых не запрашивала».
Злата говорит, что первые несколько лет жизни в Москве ей очень не хватало моря, прямо до ломок физических, и оно снилось. «Причем не море в формате “искупаться и позагорать”. А вот именно гулять, сидеть на дюне, втыкать. По Куршской косе и ее дюнам и соснам скучаю до сих пор».
Линда Фельдманн объяснила, зачем вообще нужно ехать в Москву: «Пройти по Красной площади — это одно из тех ощущений, которые должен испытать каждый. Мы все видели фотографии ярких — будто диснеевских — луковичных куполов собора Василия Блаженного и помним захватывающий вид стоящего рядом с ним Кремля с красными звездами на башнях. Но все-таки нет ничего лучше, чем увидеть Красную площадь своими глазами».
Глава двадцать шестая«Вы что, не видите, что у нас обед?!»
Среди мемов о Советском Союзе и постсоветском пространстве самый большой — про обеды в государственных учреждениях типа почты, потерянные посылки, недоставленные письма, пофигизм и нежелание обслуживать клиента. Все эти «Хатико ждал, и ты подождешь», «Вы что, не видите, что у нас обед» и «Ноги поднимите, я тут протру».
Или кассир, которая болтает по телефону. Или сотрудница колбасного отдела, которая обсуждает юбки и чужого мужа, а работа в стране стоит. Минута ожидания невероятно бесит нас — бывших жителей российского мегаполиса, скорость жизни в котором развита до 28 часов в сутки.
Мы не готовы «висеть на трубочке», нас убивает медленный интернет, мы устраиваем скандал, если в ресторане нам долго не несут счет или стартеры. Мы вообще нетерпеливые, легкие, быстрые люди (сначала говорим — потом думаем), и никому не прощаем ошибок — а ну как он специально хотел меня задеть, унизить, заставить ждать?
Сволочь.
Как-то летела в самолете. Самолет был полон немцев, но передо мной сидела соотечественница в летах. Я (неловкий рукожоп) доставала с полки свой рюкзак (золотой с синими лямками, очень красивый) и случайно задела лямкой пассажирку. Я тут же принесла свои извинения, которые приняты не были: «Нет, ну вообще уже, совсем уже тут, нормальная ты?» — спросила пассажирка. Что бы сказала немка? Или француженка? Или еще кто? Она бы сказала: «Ой, ничего страшного, не волнуйтесь, все хорошо!»
В этом разница между нами, если коротко. Они допускают наше право на ошибку и личные интересы, мы — никогда.
Прихожу к врачу с ребенком в Марселе, администратор щебечет с посетительницей. Беседа очень серьезная, буквально неотложная: «Ой, а я ему говорю… А он? А он мне говорит… А ты? А того помнишь? Тот вообще…» К администратору уже накопилась очередь. Я сатанею. Народ безмолвствует. Беседа течет и продолжается, никто не торопится, внутри меня кипит справедливость, мне хочется кричать:
«Да вы подумайте! Да вы посмотрите! Да что же это делается! Да куда это годится! Да как это называется!»
Народ безмолвствует.
Бессильная, я сажусь на скамеечку и принимаюсь ждать, пока подружки закончат свою ПУСТУЮ, ТУПУЮ, БЕССМЫСЛЕННУЮ БОЛТОВНЮ НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ В РАБОЧИЙ ПОЛДЕНЬ. Но больше всего меня волнует вопрос: почему это больше никого не бесит?
Или стоишь в очереди в кассу супермаркета. Стоишь долго, все разгружают свои телеги, как будто сегодня последний день Помпей и потребления. А кассирша (или кассир — разницы нет) болтает с каждым в очереди. Со старушкой — обсудим скидки, с молодежью — Макрона и будущее, со знакомыми — других знакомых. А тут еще кто-нибудь спросит, какой лучше взять сыр или когда вина из Бордо подвезут, и все — ты зависнешь тут навсегда.
Нет уж, пусть она лучше пробивает с каменной рожей, думаешь ты. А народ терпеливо ждет, для них это в радость — перекинуться парой слов со всеми вокруг.
Для них это часть нормального течения жизни, каждый человек интересен и подходит для разговора, каждый может ошибаться и имеет на это право, каждый может делать, что ему нравится, и я понимаю это, я тоже делаю так.
У нас иначе: даже если я делаю вот так, совершенно не значит, что ты тоже можешь так делать. Что за чушь? Все прыгнут и ты прыгнешь? Не будь идиотом.
Я отправляла открытку в Москву, но она улетела в Румынию.
Я отправляла открытку в Санкт-Петербург, она пришла через три месяца.
Я приходила к врачам вовремя, но каждый раз ждала еще час или два.
Я уставала ждать еду и счет, потому что ужинать надо медленно и в неспешной беседе, но часики тикают, и больше уже невозможно ждать.
А потом еще улыбаться и разговаривать с ними? Да вы с ума сошли!
Окей, это можно понять, но привыкнуть — нельзя. Годами, столетиями и веками мы оттачивали эту холодную отстраненность, это желание поскорее отделаться, отмахнуться, бежать по другим делам. Мы кричим на детей, потому что на нас кричали и кричали на наших мам, потому что «ноги уберите», «не толпимся» и «вас много, а я одна».
Учительница в школе говорила нам: «Рты закрыли, а тетради открыли».
Учительница говорила: «Для особо одаренных повторяю еще раз!»
Или: «Не класс, а дубовая роща».
Или: «А голову ты дома не забыл?»
«Не банк, а дубовая роща», думаю я, когда понимаю, что они потеряли мое досье, а карту перевыпустят только на следующей неделе. «А голову ты дома не забыла, мадам?» — хочу спросить я, когда вижу администратора, записавшего меня не на то число.
Их много, а я одна — и все, что они делают, то, как они живут, невыносимо, ужасно, бесконечно раздражает меня, а то, что я ехала сегодня не в том ряду, а потом повернула налево, и все пропустили меня, так это ничего, со всеми бывает. Как говорила писательница одна в повести известной, «извинюсь — не расстреляют».
Глава двадцать седьмаяЗвонок для учителя
Когда я училась в школе, в школе я не училась. Я туда с удовольствием ходила, болтала с подружками, пила пиво на берегу пруда вместо английского и истории, ела песочную полосочку из буфета и котлету на хлебе в столовке, мечтала, глядя на капли дождя, бегущие по стеклу, на уроках французского, влюблялась в учительницу биологии, писала стихи и рассказы на уроках алгебры (химии, физики, геометрии) в толстой тетрадке 48 листов, делала подарки малоимущим странам в контурных картах значками полезных ископаемых на уроках географии, играла в спектакле к Новому году и изображала пение в хоре. Словом, делала что угодно, но не училась.