Ги за компост пьяно улыбается.
Секретарь пишет.
«Да, — говорю, — еще мы хотим провести для вас дегустационный вечер».
«Водка!» — кричит начальник библиотеки.
«Икра!» — кричит с галерки какой-то серьезный мужик.
«Нет, — говорю. — Пельмени».
Тут все окончательно сникли.
И президент говорит:
«Великолепное просто предложение. Давайте в рамках вечера международных блюд? Спасибо вам большое, что зашли».
Не глава Зарисовка с корабля, где мы еще чувствуем себя путешественниками, а не жителями
Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так: «…Мы живем на белом берегу, у самого синего моря. Каждое утро я просыпаюсь встречать рыбаков: они приносят свои сети, с шумом расправляют их над морем, я слышу их свист и запах дыма, который уходит в небо, и голоса. Они говорят, что к полудню придет корабль. Большое широкое судно, глубокое, как тарелка для супа, и в нем — шелковое платье, жемчужная россыпь, перламутровая ночная звезда».
Но я пишу эту. Каждый день у нас на круизном лайнере, большом белом корабле, гала-ужин. Каждый вечер к нам приходит Сильван из Гондураса и предлагает купить лобстера или стейк. Он показывает размер куска мяса: вот тако-о-о-ой, или клешню лобстера: вот таку-у-у-ую. Но мы берем только шампанское. В один из дней у нас запланирован ужин с денрожденным тортом и бутылкой шампанского. Дни рождения обычно в конкретные дни, и это тоже конкретный день. Но Сильван приносит торт в первый же вечер. Сюрприз испорчен, и мы просим унести торт и принести его в конкретный день. Сильван уходит расстроенный, и на следующий вечер снова интересуется, когда же нести торт. Мы согласуем дату, еще раз и еще раз, пишем дату ему на бумажке, сообщаем дату на ресепшене. Через день (и это не день рождения) Сильван снова торжественно выносит торт. Это похоже на день сурка, но мы опять заворачиваем его.
— Но я же уже открыл шампанское, — обиженно говорит Сильван.
— Закрой обратно, — обиженно говорим мы.
Этим вечером шампанское мы не пьем.
Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так «…Мы живем на зеленой скале, у самого синего моря, волны бьются о мои ноги, когда я иду на почту. Каждый день я хожу на почту, потому что я там работаю. Я забираю серый колючий мешок, грязный от сургуча, в нем шуршат и перешептываются письма, пока я иду — от одного маяка до другого — две тысячи восемьсот шагов, я сосчитала».
Но я пишу эту. Перед поездкой нам было предложено купить спа-пакеты. Два массажа, три массажа, восемь массажей, двадцать восемь массажей, чай и консультацию доктора. Мы берем с чаем и консультацией, но один.
Загорелые балийки с цветами в волосах снуют туда-сюда в спа-зоне, с ними заигрывает уборщик с пылесосом из Кубы. Он похож на Фиделя, только что без сигары.
— Я бы женился на ней, — говорит он, кивая на одну из массажисток. — У нее такие ловкие руки.
— И в какой бы стране вы жили?
— Мы бы плавали. Плыли и плыли.
— Вы и так тут плывете и плывете.
— Но смены у нас совпадают редко.
Чай так и не принесли. Консультации не было.
Русалки несут обман.
Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так: «Мы живем в королевском замке на краю заката, там, где солнце падает в глубь земли и уходит к Аиду в карман, там, где никогда не кончается ветер и не высыхают брызги, они обжигают меня, и я зову доктора, и он говорит: ничего, заживет до свадьбы, и присылает ко мне индийского мальчика со стаканом кокосовой воды».
Но ту книгу я не пишу. На верхней палубе грохочет плавающая Турция: дурацкая музыка, аниматоры в сомбреро, мячик, который нужно ловить свернутым полотенцем. Как будто смешная шутка: один аниматор подпрыгивает и сдирает со второго трусы, тот пулей выскакивает из воды и бежит, ему вслед летят рулоны туалетной бумаги.
— Нравится вам такая работа?
— Я матрос. Это подработка.
— А что делает матрос в свободное от подработок время?
— Хожу по палубе. Смотрю.
Кажется, я матрос.
Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так: «…Мы живем под килем корабля. Меня зовут Форель, а его — Сибас, мы прыгаем между водорослями, и я взлетаю вверх, ударяясь носом о прозрачную пленку, хватаю порцию кислорода — еще и еще — чтобы он меня опьянил, уронил, обессилил, а потом лежу на дне, онемевшая от красоты, а он проплывает мимо, сверкая в туманном луче, который пробивается через крышу».
Пишу, как есть: уже неделю мы живем на огромном круизном лайнере. Идея такая, что весь обслуживающий персонал эмигрировал в море. У каждого на табличке написано: Гондурас, Шри-Ланка, Мадагаскар, Индия, Украина, Непал. Они заходят на корабль в начале апреля, высаживаются в конце ноября. Их кожа становится матовой и соленой, язык — универсальным. Они говорят на всех языках по чуть-чуть, путаясь в словарях.
— По-русски я. Идите. Вы хочите фото? Да, вот если два, то четыреста, если шесть, то пятьсот, понимаешь?
— А если мы хотим только два?
— Шесть — пятьсот, а так — два, зачем вам два, если двадцать.
— Давайте по-английски?
— Я — Сербия, понимаю все, говорю — нет.
— Дайте два фото за сорок.
— Окей, я положил все шесть за пятьдесят.
— Ладно.
Он кладет мне в конверт ужасные, уродские, трешевые фотографии — наши фотографии, мы стоим там счастливые и радостные, лица растянуты во все стороны, между нами стоит капитан корабля в белом, как пена, костюме, на нашей одежде — деревянный фон, который они наложили за наши спины, чтобы все стало еще уродливее.
На следующем фото розы и деревянный штурвал.
На следующем — идиотские волны и календарь.
На следующем — пачка евро.
У меня никогда не было таких дебильных фото.
На входе в СПА доктор из Шри-Ланки. Так и называется: доктор СПА. Почти как доктор КТО или доктор Хаус.
Он спрашивает:
— Ксения? Русские?
— Да.
— У меня дочь Ксения. И русская жена. Живет в моей стране. Тоже доктор.
Посуду убирает Иван, он с Сахалина.
— Я люблю море, я вырос у моря, мне оно нужно. Пробовал жить на материках, не умею совсем. Устроился сюда, потому что любил одну девушку.
— И уплыл от нее?
— Не совсем. Она меня не любила. Тогда я сказал, что уйду в море. Она засмеялась, сказала: ты что, моряк? Я не моряк, и меня укачивало всегда, она знала — даже на лодке. Но это мой способ бороться. Я победил свой страх. И свое одиночество.
— Ты нашел здесь кого-то?
— В море всегда кто-то есть.
У трапа нас встречает Жанна. Не стюардесса, но около того.
— Я из Киева. Нашла работу по интернету. До ноября буду плавать, если раньше не высадят. Здесь все очень строго. Но это хорошая работа. Я не хочу домой.
— Может, посоветуешь клубы на Ибице?
— Ну, здесь есть неплохой джазовый клуб…
По пути от клуба до дискобаса каждые два метра нас встречают лиловые негры.
— Something? — спрашивает один из них.
Но мы возвращаемся на корабль. На маленький плавучий остров, где каждой твари по паре и по одной, и у каждой твари нет дома, но есть временное пристанище.
Следующая остановка — Сардиния.
Следующая — Флоренция.
На каждой остановке подсаживаются новые гости, а местные все живут и живут свою обычную жизнь в нигде.
Мы живем на огромном круизном корабле, и каждое утро я просыпаюсь и вижу море. Оно спокойное, но постоянно меняется; синее, но отдает бирюзой, когда лежишь; корабль не качает, он тихо вибрирует, и я взлетаю и вижу сны. О том, как мы живем на белом берегу, на зеленой скале, в королевском замке.
Зовите меня Форель, покинувшая берега.
Глава тридцатая300 попыток завести друзей
Пока я писала эту книгу (а я писала ее в режиме онлайн, люди получали новые главы в виде писем, так что им была доступна опция комментирования), многие ругали меня на чем свет стоит, писали, что таких, как я, нужно выслать из той страны в другую, желательно на аннексированные территории, чтобы перестала ныть, а то, ишь, не хочет, сволочь, адаптироваться, знаем мы таких, вас таких век бы и не видать.
На самом деле я немного старалась. Не скажу, что старалась очень сильно — вот еще, — но несколько попыток сделала.
Прежде всего, как только приехала, я записалась на курсы французского языка для продолжающих, и не абы какие, а в Альянс Франсэз. Ну, это как Институт Гёте для изучающих немецкий. Однажды я уже ходила в АФ, еще в Петербурге, тысячу лет назад, походила туда недолго, пару недель (долго я умею ходить только за человеком, которого люблю, и в театр). Это вообще в моем стиле: я немножечко ходила в балет, немножечко в хор, немножечко в «Что? Где? Когда?», чуточку на большой теннис и капельку на пинг-понг, пару раз в фитнес, несколько — в качалку, десяток — в бассейн, три — на танго, двадцать восемь раз на английский, два — на гитару и четыре — на аккордеон.
Люблю начинать, не люблю заканчивать. Кому это нужно, в конце концов?
Так вот, Альянс Франсэз. Больше всего в учебе мне нравилось на нее ездить. Выйдешь морозным утром на остановку (какое морозное утро в октябре в Провансе? Просто немного сыро, над соснами висит туман, остановка запотела, жилетку накидываешь на кофту и все), ждешь автобуса, сядешь и едешь — 40 минут до города Экс-ан-Прованс. Там — мимо фонтанов, мимо лубочных ларьков с самоварами и матрешками (какие самовары и матрешки в Провансе? Такие: всенародные промыслы, ярмарочная суета), в узкие улицы, где ни машин, ни пицц, ни кого бы то ни было. Потом вход — под свирепым каменным львом, заходишь — две комнатушки, одна другой крошечнее, там десять немцев и я одна. Им всем по девятнадцать, они тут «о пэйр», то есть работают няньками за еду и кров, и я: меня зовут Ксения, я из Москвы, в Москве — восемнадцать миллионов жителей. Нет, сорок восемь миллионов. Умрите от зависти.
Короче, хватило меня ненадолго. Уроки я, как и прежде, не делала. Дружб завести среди малолеток мне не удалось. На второй семестр не пошла.