Все обещало успех, но завершилось провалом: отстояв в очереди час, мы не прошли фейс-контроль. VIP-билеты и пресс-карты не помогли. Мы просто были недостаточно голыми: разукрашенные в ангелов и демонов гости заведения стояли под первым снегом в пухе и перьях, крови и колготках в сетку.
Короче, рога и копыта мы выбросили в ближайший мусорный бак, а чужой праздник Хеллоуин отметили в ближайших шашлыках под песни Любови Успенской и Маши Распутиной, которые горланила местная гопота в караоке.
Это был по-настоящему жуткий праздник.
С тех пор было много разных Хеллоуинов: Хеллоуин в старинном замке в Лондоне, где все были если не черти, то наркоманы, Хеллоуин в ресторане-доме с привидениями напротив ЦДЛ в Москве, где все были очень похожи на тех, в Лондоне, Хеллоуин в узких улочках Экс-ан-Прованса — я в костюме полицейского с розовым кнутом.
И все равно не могу сказать, что понимаю, о чем этот праздник.
Во Франции очень четко меняется мерчендайз: 1 сентября — Хеллоуин — Рождество — Пасха — День взятия Бастилии. Придешь на почту в октябре — она вся погрязла в паутине, а с потолка свисают черные пауки. Отгремела нечисть, начались елки и лампочки. Закончились елки, на тебе яйца и кролики, не зевай. Люди должны успеть купить себе все.
В декабре в каждом торговом центре под центральную елку высаживается Санта. Фотография с Сантой — грустным, замотанным старичком в потрепанном красном пальто из дерматина — 20 евро. Эти фотографии почему-то создают во мне стойкое нежное настроение американского Рождества девяностых — это вроде из моего детства, хотя мое детство совсем не было американским, но эти фильмы из проката в «Хозяйственном»…
Кроме елок, Санты, фуагры в золотой и серебряной фольге, шоколадных адвент-календарей (коробка с 25 окошками, внутри каждого окошка — конфетка) на праздничном столе любого француза должно быть рождественское полено из мороженого. Поленья бывают дешевыми: просто брусок мороженого — для бедных, а бывают с подвывертом — для тех, кто денег на праздник не жалеет. Это поленья с благородными вкусами, наполнителями и глазурями в форме домов, улиц, людей, животных и черта в ступе. Мы на прошлое Рождество долго спорили, в итоге купили огромное и не самое вкусное, но зато в форме полки с книгами. И на корешке каждой книги еще имя автора и название, и лесенка из страниц.
Но это была спонтанная покупка, шли мы специально за поленом из телевизионной рекламы: в сказочном городе стоит совершенно волшебный дом с башенкой и окошками, в окнах горит свет, на крышу упал снежок, у дома стоит медвежонок и держит в руке звезду… Раскупили, короче, пришлось брать книжную полку с шоколадом.
Кстати, про шоколад: знаете ли вы, что во Франции нет шоколадных конфет в фантике? Появляются они только под Новый год. Если зайти на сайт производителя, там написано: мы делаем свои конфеты только один раз в год, чтобы всее остальное время мы помнили и ждали настоящий вкус Рождества. Аминь.
В прошлом году мы ездили встречать Новый год в Эстонию. Несмотря на то что русскоговорящие люди в Эстонии эстонцы, Новый год они встречают по описанной в «Иронии судьбы» традиции. В отеле, который был рядом с домом, где мы жили, распахнули шикарный банкет, дискотеку до утра и трансляцию обращения президента (это поразительно) — президента совсем другой, казалось бы, страны, и все с замиранием сердца слушали. Несмотря на то что в место, где все они находились, Новый год должен был прийти еще только через час.
А все потому, что невозможно сидеть за длинными аперо не слишком поздним вечером, а по утру рассматривать подарки, все потому, что есть одна волшебная ночь, когда можно написать, поджечь, утопить и выпить желание, когда можно делать большие хорошие глупости и с трепетом переходить в следующий год, как будто новая жизнь начнется вот-вот, после праздников, когда все выспятся, протрезвеют, накатаются на коньках и подарят и передарят подарки.
Удивительное это ощущение, конечно, хорошо, что оно нам досталось: не праздник Рождения, а праздник прокрастинации. Все остальное — завтра, сегодня — буду счастливым.
Глава тридцать третьяЯ вернулся в свой город, знакомый до слез
На границе во Франкфурте служительница пограничного контроля, глядя в паспорта, переходит на чистый русский и говорит: «Из какого же вы района Ленинграда?» Из разных, отвечаю, Ветеранов и Пионерская. «Почти соседи, — говорит пограничница. — Я из Купчино».
Ехала на Московский вокзал, видела грязную машину эмигранта, на боку которой пристроились две наклейки: самолет и Бродский с цитатой: «Приезжай, попьем вина, закусим хлебом. Или сливами. Расскажешь мне известья. Постелю тебе в саду под чистым небом и скажу, как называются созвездья».
Все дни, пока были в Петербурге, светило активное солнце. Холод стоял зимний, град сыпался в лобовое стекло. Но солнце! Когда живешь здесь, кажется, что дождь все время идет. Когда уезжаешь подальше, выясняется, что солнце бывает. Иногда неделю стоит. Случается.
Встречались со старым другом. Старый друг прожил два года в Польше. Вернулся, говорит, это как Петербург, только хуже, есть ли смысл? «В Петербурге хотя бы лес рядом». Говорит: давайте бизнес у вас во Франции откроем? Будем торговать джинсами. Хорошие джинсы можно хорошо продать. Или крафтом. Крафт сейчас в моде, нынче хипстеры все хотят крафтовое. Даже трусы.
Все думают, наши джинсы кому-нибудь там нужны.
Один друг моей сестры решил продавать во Франции лифчики и трусы для беременных. Арендовал склад, привез туда две тонны товара, но бизнес не пошел. Звонит сестре в Лион и говорит: можно я тебе немного товара пришлю, нужно склад освободить до конца июня. Она говорит: ну ладно, положу в подвале, а сколько там? Он говорит (неуверенно так): ну несколько коробок. Может быть, десять. До конца лета она получала коробки и пакеты с бельем — ее почтовый ящик всегда был забит. Из него ежедневно вываливались российские трусы.
Десять лет назад покинула Петербург, а там все так же трудно дышится на окраинах, все так же грусть наваливается, когда темнеет. Заметила, что все питерцы называют центр — городом. «Я в городе почти не бываю». «Я в город вчера поехал и в пробке встал». Как будто остальное — это не город. Банлье, как говорят в Париже. Близкие предместья.
Москва почему-то радостнее. Хотя и темнеет в то же время, и холод тот же. Какой-то калейдоскоп выдыхается в небо паром, разбегается разноцветно, какая-то душевная она со своими широкими рукавами проспектов, отчего-то румяная.
С другой стороны, если объезжать город (любой город) окружными дорогами, он совершенно теряет свою идентичность. Трубы, стекляшки и кирпич, бесконечные ленты бледных слепых новостроек. Это мог быть Петербург, Москва, Нант, Тулуза и Минск, Берлин или Барселона. Разницы нет никакой. Только вот табличка вдруг из каменных джунглей, режет глаз кириллицей: р. Оккервиль. Нет тебя больше, р. Оккервиль, ты осталась тоненьким ручейком, змейкой и лужицей между домами.
Нет тебя больше, широкая набережная у моря, где я пила пиво на свидании с мальчиком, которого уже нет, на шашлыках с друзьями, на свидании с возлюбленной, на свидании с сиплым ветром. Там намыли, вырыли из глубины и насыпали сверху песка, построили пять линий домов — одинаковых, один к одному, как коробки из-под монпансье, и сверху дорогу подвесили с ребрами — от динозавра. Я видела такие ребра в зоологическом музее в детстве. На них лежала пыль — серая, как поседевшее время.
Мне рассказали, как стоят эти дома: сваи вбивают в песок, и песок их держит. Просто склеивает, цементирует, жмет тисками. Под сваями нет земли. Никакого дна. Дома эти плавают, просто висят в песке. Над песком — 25 этажей. Под ним — дно утонувшего залива.
На окраинах жар от вывесок — каждая на свой лад. Колени домов увешаны разноцветными лампочками: все мигает, течет, пляшет и разливается. Сапоги, стоматология, медицинский центр, анализы, продукты 24 часа, массаж, центр укрепления семьи и секс-шоп, колготки и чулки, парфюмерия селективная, носки, обувь из Белоруссии, танцы, шаверма, книги, платья размеры 48–72, стельки, аптека, шахматы, игры, товары для животных, тир, визы, столовая, цветы, табак, алкомаркет, маски, игрушки, банк, еще банк, еще один банк, императорский фарфор, хостел, ресторан, кафе, чай.
Корбюзье бы мечтал о таком: все в одном доме.
Люди немного меняются, но не совсем.
Кое-где вежливые, кое-где как всегда.
— Ты по хозрасчету пришла? — спрашивает меня рентгенолог в больнице. — Чего снимать тебе? Ты мне голову не морочь: снимай серьги и голову поверни. Голову поверни, говорю, а не кувыркайся, у нас не физкультура тут.
Почему-то тянет радостно улыбаться.
А что? Все равно ведь дома. Вот такие они, эти люди, что же поделать теперь.
Продавщица в ювелирном смотрит лениво и неохотно. Оторвали ее от важных и серьезных дел.
— У вас есть кольца 15-го размера?
— Вот тут же написано. — Неопределенно машет рукой.
— Только здесь? Больше нет ничего?
— Ну я же показала, — обреченно вздыхает. Ходят тут всякие, мешают в бриллиантах тихо сидеть, над золотом чахнуть. Еще и натопчут. Хорошо хоть снега сегодня нет — ложится и тает.
Почему-то от холода отвыкаешь быстро, цепенеешь прямо. Хочется шапку надеть, и шарф, и варежки поплотнее. В метро жарко, натоплено, чешется кожа вся под застежками.
В троллейбусе свободно. Мало кто ездит теперь в троллейбусах, особенно после того, как они стали стоить столько же, сколько маршрутки. Покупаешь билетик у контролера и думаешь: а надо ему вернуть его или нет? Какие теперь правила? Продают они их бесконечное множество раз? Все равно не счастливый, есть его ни к чему.
Дома спокойнее, хотя и домом его уже не назовешь. Мечешься из точки А в точку Б, как в тумане.
Любая эмиграция служит тому, чтобы полюбить все, что оставил.
Когда уезжаешь откуда-то, начинаешь видеть исчезающую точку как-то в самую глубь, рассматриваешь в подробностях.