Мадам Ватт жалуется: обзывают ее здесь англичанкой, хотя она чистокровная француженка. Обзывают – значит, добра не желают, а во Франции очень важно, чтоб тебе желали добра, французы ведь всегда желают вам хорошего дня, послеполудня, конца послеполудня, вечера и окончания вечера. Мы вот поднимались в гору к замку, а прохожий местный нам и говорит: вы лучше другой замок посетите, он интересней. Вот дела! Замки тут все открыты для посещений, так принято во Франции. Это личный дом, конечно, но и национальное достояние, нельзя же пользоваться им в одиночку. Вход платный, но расходы на ремонт и поддержание замков намного, думаю, превосходят туристическое вспомоществование. Мадам Ватт тоже решила завести трюфельницу (так называют плантации трюфеленосных дубов и орехов), без всякой науки, в отличие от г-на Эйно, и хотя деревья ее еще молоды, но уже приносят приплод. Трюфели обладают свойством увлекать, так что мадам Ватт со своим пудельком в конце концов забудет изменника, подарившего ей, прежде просто супруге банкира, новые горизонты. У нее еще грифоны есть, в Средние века считалось, что грифоны и химеры отводят злых духов. Может, и сейчас отводят, пожелаем ей этого. А в другом замке, де Миланд, в который мы отправились следом, живут не мифические каменные грифоны, а настоящие грифы, ястребы, соколы, филины и прочие хищные птицы. Не в доме, конечно, а в парке, это хищники-артисты, устраивают шоу для посетителей.
Замок де Миланд совсем иной, чем Шабан: тот – замок-крепость, этот – chateau de plaisance, как различают замки французы. То есть не оборонительный, а для удовольствия, соответственно, более позднего времени, Ренессанса. Новые хозяева там недавно. Было такое знаменитое, одно из самых дорогих, вино «Белая лошадь», его делали муж и жена де Лабарр. Потом продали свое винное шато и к 25-летию дочери Анжелики подарили ей настоящий замок. Она выросла в фамильном доме напротив де Миланд, внизу (все замки стоят на вершине горы), любовалась им и всегда мечтала в нем жить. Это замок с историей, близкой сердцу французов. Когда-то его купила знаменитая певица мюзик-холла Жозефина Бекер. Считается, что Перигор открылся людям благодаря двум обстоятельствам: буму пещер Ласко и тому, что к Жозефине Бекер приезжали в ее замок все самые знаменитые люди Франции.
Бержерак прославился парадоксальным образом не винами, а литературой. Ростан написал пьесу, взяв прототипом реальное лицо – Сирано де Бержерака, жившего в XVII веке, мушкетера, бретера и писателя.
Жозефина тоже слыла черным бриллиантом, в 16 лет она бежала из тогда еще расистской Америки и была тепло принята во Франции, став примой. Для Анжелики она – кумир, и первое, что сделала новая молодая хозяйка, – дом-музей Бекер в своем замке. Во всех комнатах звучит ее голос, на манекенах надеты ее сценические наряды, в каждом зале – стенд с рассказом о ее истории. Жозефина, не имевшая собственных детей, усыновила дюжину приемных, это были дети разных народов, и потому она назвала свой замок «деревней мира», что визуально представляется как реклама Бенеттона.
Во время Второй мировой войны Жозефина записалась в армию и получила от де Голля высшие военные награды. В качестве своего кордебалета Жозефина вывозила из оккупированной Франции евреев, спасла таким образом много жизней. Сама она гастролировала во время войны для публики как певица, а для своей приемной родины – как разведчик.
Ключ к Франции – patrimoine, что по-русски неуклюже и скучно называется «культурным наследием».
Но время прошло, певицу забыли, доходов у нее больше не было, и замок ее продали с молотка. Новый хозяин насильно выволок ее за волосы, так она сопротивлялась, не желая расставаться с Миланд. Хэппи-энд, правда, наступил: ей, шестидесятидвухлетней, устроили концерты в Париже, афиши висели по всему городу, публика валила валом, она выступила 17 раз подряд, а перед 18-м концертом ее нашли мертвой. И гроб несли мимо афиши с объявленным в этот день концертом.
Анжелика Лабарр собирается и дальше пропагандировать уходящую в забвение певицу при помощи своего замка, правда, она уже не Лабарр, а де Сент-Экзюпери, вышла замуж за потомка писателя, но семейная жизнь не умерила ее пыл в отношении любимой певицы. Брат Анжелики Арно продолжает заниматься вином в Сент-Эмильоне, и два производимых им вина получили высочайшую оценку: они продаются в магазине Фошон в Москве, а Fauchon – это самый дорогой продовольственный бутик Франции, где предлагают лучшее из лучшего. Мы не преминули, добравшись до Сент-Эмильона, продегустировать вина Арно Лабарра, и они нам очень понравились. Путь в Сент-Эмильон из черного Перигора лежит через пурпурный. То есть как начинаются виноградники вокруг Бержерака, столицы пурпурного Перигора, так они уже не кончаются никогда, тянутся до Бордо и за ним, а потом вдруг обрываются где-то по дороге в Париж.
Бержерак прославился парадоксальным образом не винами, а литературой. Ростан написал пьесу, взяв прототипом реальное лицо – Сирано де Бержерака, жившего в XVII веке, мушкетера, бретера и писателя. Но реальный Сирано, парижанин и гасконец, никогда в Бержераке не был, просто имя у него было такое. Однако ж ему стоит памятник в центре города, и все туристы в первую очередь интересуются этим персонажем. А по дороге из Бержерака в Бордо стоит замок Мишеля Монтеня, в котором он написал свои «Опыты». Начал жизнь как винодел, как и все в этих местах, потом стал мэром Бордо, но после смерти друга и учителя де Ла Боэси все бросил и заперся в своей «башне из слоновой кости». Обширные владения Монтеней теперь называются Сен (то есть святой) Мишель де Монтень. А родители еще хотели отлучить – и отлучили, но потом сжалились – Мишеля от наследства: за то, что делал плохое вино. В пурпурном Перигоре так считалось: поэтом можешь ты не быть, но виноделом быть обязан. Вина Бержерака, впрочем, так и не прославились, в отличие от бордоских, победила литература.
2005
Прованс и прогресс
Провинция – римское слово, и Прованс получил свое имя – Provincia Romana – во времена Римской Империи.
Как чеховские три сестры, прозябавшие в глуши, мечтали об одном: «В Москву, в Москву!», так и французские провинциалы стремились в Париж. Эта тенденция длилась целое столетие, со второй половины XIX века, когда столица стягивала к себе все лучшее, поскольку технический прогресс развивался именно здесь. Все, что не было «прогрессом», казалось рухлядью и периферией. Провинция – римское слово, и Прованс получил свое имя – Provincia Romana – во времена Римской империи. Теперь слово «провинция» по-французски – это la province, а регион называется Provence. Впрочем, в нынешнем административном делении Франции такого региона нет, хотя все знают, что такое Прованс с его провансальской кухней, козьим сыром, сиреневыми полями лаванды, цикадами и жившими здесь Нострадамусом, Ван Гогом, Сезанном. Брижит Бардо (о чем еще можно было мечтать в 60-е?) тоже родом из Прованса, из Сан-Тропе. Благодаря ей этот не самый примечательный приморский городок и стал столь знаменит. Она приезжала навещать родителей, потом купила здесь виллу, где живет по сей день. И по сей день сюда съезжаются богатые и знаменитые со всего мира.
Брижит Бардо тоже родом из Прованса, из Сан-Тропе. Благодаря ей этот не самый примечательный приморский городок и стал столь знаменит.
С Сан-Тропе мы и начали свое путешествие по Провансу, о котором сегодня вздыхают чеховские персонажи-парижане, зажатые в пробках и отравленные отходами прогресса. Кто мог позволить себе купить в Провансе виллу или квартиру – уже здесь. К счастью, в отличие от русских «трех сестер» и их братьев, французы не сокрушили ради прогресса свою историю, не настроили небоскребов и не отправили на помойку хранившиеся веками реликвии. В революцию, правда, поотрубали головы статуям евангелистов и святых в Папском дворце в Авиньоне, подобно тому, как гильотинировали короля, но дворец остался цел – не хватило денег разобрать по камушку этакую махину.
В отличие от Авиньона, небольшого, но построенного с римским размахом, Сан-Тропе – скромный поселок, и стремятся сюда лишь ради соседства со звездами. Только мы вышли на набережную, как подплыла яхта Роберто Кавалли – хозяин направился в свой бутик. Разумеется, люкс тут повсюду, но привычные к нему VIP-персоны останавливаются и в трехзвездочном отеле Sube, потому что это самое тусовочное место Сан-Тропе. Например, недавно там жил президент группы LVMH (Louis Vuitton-Moet&Chandon-Henessy), куда входят многие марки люкс, Бернар Арно, а писателей хозяин принимает в низкий сезон бесплатно – следуя ныне забытой французской традиции. В другом отеле, четырехзвездном La Ponche, написала все свои произведения Франсуаза Саган. Мы жили на другом берегу бухты, в уединении – в роскошном Le Beauvallon, который на своей лодке перевозит в Сан-Тропе в любое время суток. Я тоже заражена центробежностью времени: прочь от толп, яхт, машин, от сумасшедшего дома, в который превращается всякий «центр». В Бовалоне – парк, пляж, птички поют, попиваешь розовое вино на террасе и чувствуешь себя свободным человеком. Большинство розовых вин – как раз прованские, они и по цвету здешним краям к лицу: красная (бокситы) или белая (кальций) земля, зелень за горизонт, желтый свет, будто над Провансом солнце светит иначе, чем везде.
В «Бовалоне» – парк, пляж, птички поют, попиваешь розовое вино на террасе, и чувствуешь себя свободным человеком.
Ради прованского света Ван Гог приехал в Арль, позвал с собой Гогена, они поссорились, Ван Гог отрезал себе ухо, неумеренно пил абсент и буянил так, что жители Арля написали петицию с требованием выставить дебошира из города. Тогда-то Ван Гог и перебрался в Сен-Реми – сдался в психушку. Эта психиатрическая больница действует по сей день, и лечат здесь живописью. Больные пишут маслом, работы эти (есть и очень хорошие) выставлены в «Ван Гоговском» крыле, открытом для посетителей – там, где была его палата. Именно Прованс привнес в картины Ван Гога яркие краски, предыдущие его работы – темные. В больнице и вокруг нее (пациенту разрешали гулять в округе) стоят табло с репродукциями Ван Гога. Смотришь – и ахаешь: вот они, эти ирисы, растущие в больничном дворике, вот вид из палаты, вот пейзаж с видом на гору с двумя «глазами», поля, деревья, усыпанные розовыми цветами (называется «иудейское дерево», некогда их завезли сюда со Святой Земли). Все писано с натуры, даже расположение звезд, кажущихся на картине вполне фантазийными, соответствует тому, как посчитали астрономы, которое было во время пребывания Ван Гога в психушке. Здесь он пробыл год, написал 150 картин – писал по две в день, это б