Фамильные ценности во Франции значат очень много. Владельцы виноградников, которые не хотят заниматься вином, не продают их, хотя цена велика, а сдают в аренду, сами следят за винами, потому что это наследство их дедов, а чаще всего – далеких прадедов. Длить историю, сохранять и преумножать patrimoine, наследие – миссия каждого француз ского южанина. Парки, ткавшие историю Франции, жили здесь, на юге.
В России употребимо выражение «Богом забытый» (край, город, регион, деревня). Это звучит как укор. Богу, соответственно. Во Франции такого выражения нет вовсе, есть противоположное: нам повезло, что мы живем в этом месте, «благословенном Богом». На юге Франции так говорят про все места. От них не услышишь про их сказочные утиные и гусиные фермы, потрясающие замки, вина, требующие круглогодичного и тяжкого труда – «это мы сделали». Они говорят: нам повезло, что мы живем в этом краю, благословенном Богом. В атеистической Франции это просто фигура речи, а то, что посвящение святому встречается в каждом втором названии деревни или улицы, – дань традиции. Не стоит менять то, что было хорошо. Зато все, что плохо, французы меняют с завидным упорством: ремонтируют, реставрируют, зовут дизайнеров и архитекторов со всего света, если свои не устраивают.
Не стоит менять то, что было хорошо. Зато все, что плохо, французы меняют с завидным упорством: ремонтируют, реставрируют, зовут дизайнеров и архитекторов со всего света, если свои не устраивают.
Так вышло, что после этой, на целый месяц, поездки по югу Франции, по Лангедоку-Руссильону и Перигору (департамент Аквитании), я попала в деревню Брылиха Шуйского района Ивановской области. Я бываю там каждый год, по родственной необходимости, но сейчас это было впервые после посещения пещер Ласко, в Перигоре. Потому осенило меня только сейчас. В Брылихе, ничем не отличающейся от любой другой русской деревни, домики покосились, пол проваливается. Их не в XIII веке строили, как перигорские или лангедокские деревни, и не в XVII (там дома XVII века называют «новыми»), а тридцать лет назад. Вот и печка в этом году рухнула, говорят, новую класть смысла нет – будет стоить дороже, чем весь дом. Водопровода, газопровода и канализации нет, проводить дорого. Дорого всем: жителям, району, области. Да непонятно, кто бы должен был это проводить, вроде никто и не должен. Не потянешь же трубы к одному дому за десять верст от города. Да и что дом – сегодня есть, завтра развалился, земля ничья, после смерти старушек (мужчины до старости здесь не доживают) все это просто порастет бурьяном. Оно и так поросло. Летом нет сил: шершни, оводы, слепни, мошка, комары – тучами. Состричь бы растительность – да нет, зачем, пусть растет, природа все-таки. Не говоря о том, что обихаживать даже одну сотку тяжело, а тут главное – подкорм на зиму вырастить: полить, прополоть грядки. Остальное – излишество. Вода в колодце ржавая, в ней плавают кусочки коры и всякая непонятная муть. Но кто же будет чистить колодец – он ничей. Совсем обмелел, кончится вода – кончится и деревня. Какие же все-таки французы двужильные, как они могут всё обихаживать! Кто им дает силы?
…век сейчас один у всех – глобализация, век как Судный день, в который не верили катары, – всё как на ладони, теперь в диалог или в схватку вступают уже написанные три или четыре земные Истории.
Нет, в деревне Брылиха не XIII век. Водопровод ведь император Август провел еще в 1 веке н. э.! Я бы не знала, какой здесь век, если б не попала в Ласко.
Ласко – это пещеры, расписанные кроманьонцами вдоль и поперек. Отдельные наскальные росписи сохранились в разных местах, но эти пещеры уникальны. Известно, что кроманьонцы здесь не жили. Жили они в скалах на вертикальных склонах реки Дордонь – совсем рядом, «квартиры» их тоже сохранились, правда, с голыми стенами. Предполагают, что пещеры Ласко, куда они приходили с каменными лампадами, которых здесь наши сотни, служили им чем-то вроде храма. Рисунки цветные, достаточно умелые, изображены в определенной последовательности быки, лошади, козлики, таинственные знаки, есть и одно – совершенно условное – изображение человека. Не встречается ни единой сцены охоты, никакого «быта», всё похоже на какую-то криптограмму. Разрисованы не только своды пещер, но и глубокий колодец. Ласко позволили исследователям лучше узнать жизнь кроманьонцев, таких же мыслящих людей, как и мы, наших непосредственных предков.
Мы научно называемся sapiens sapiens, они – просто sapiens. Но были и другие древние люди – неандертальцы. Они не предки, они загадочная тупиковая ветвь, как считалось до недавнего времени. Теперь уверенности у ученых меньше: возможно, некоторые неандертальцы и скрестились с сапиенсом, дав потомство. Неандертальцы ростом были под метр восемьдесят, весом – под сто кило, хоронили предков, ставили могильные плиты, пользовались орудиями, но, в отличие от своих современников сапиенсов, не имели излишеств. Скажем, кроманьонцы шили одежды из шкур, а неандертальцы просто в них заворачивались. И жилищ не строили. Неанадертальцы ограничили себя тем, что нужно для выживания, а тут настал Великий холод – не такой уж великий, всего-то минус десять на юге Франции, но кроманьонцы сделали удочки и рыбку ловили подо льдом, сшили себе шубы, попрятались в домах, выдолбленных в скалах, а неандертальцы сочли возникшие трудности непреодолимыми и себя – Богом забытыми. Напились и заснули. И больше никогда не проснулись. А ведь жили на Земле целых 250 тысяч лет.
Мы, сапиенс сапиенс, еще столько не прожили. В деревне Брылиха мне показалось, что жители России – это потомки выживших неандертальцев, скрестившихся с сапиенсами. Жизнь по минимуму, и только амбиции правителей – самолеты, космос, ядерная бомба – напоминают, что век сейчас XXI, а не какой-то 29 тысяч лет до н. э. (тогда вымерли неандертальцы, деревня Брылиха тоже скоро вымрет) и не XIII, когда инквизиция преследовала диссидентов, как тогда прозвали катаров. Более того, век сейчас один у всех – глобализация, век как Судный день, в который не верили катары, – всё как на ладони, теперь в диалог или в схватку вступают уже написанные три или четыре земные Истории.
2005
Фредерик Бегбедер – это я
«Вы повсюду со мной. Я переживаю все это, только чтоб вам потом рассказать».
Нет, я не родилась в Нёи-сюр-Сен (по-нашему – на Рублевке), как Фредерик. Не училась в парижском МГИМО, не работала криэйтером в рекламном агентстве и не написала о нем разоблачительной книги («99 франков»). У меня нет пристрастия к кокаину, ночным клубам, водке, светской жизни и светской хронике, которую вел Бегбедер на телевидении и в журналах, и я никогда не выступала в качестве диджея. Я не могу мысленно представить себя на месте богатого буратины, проводящего избирательную кампанию Зюганова, как Бегбедер – коммуниста Робера Ю, и все же Бегбедер – это я. У него, кстати, была успешная реклама лифчиков Wonderbra: «Посмотрите мне в глаза. Я сказала – в глаза».
Бегбедер и герои его книг – одно и то же лицо. По-французски этот жанр называется autofiction, автофикшн, документальный вымысел, автобиографическая литература. В своем последнем романе «Романтический эгоист» Бегбедер написал: «мне становится все труднее читать книгу, автор которой не является одновременно и ее персонажем». Иногда герой раздваивается, как в «Windows on the world»: один – американец, проводит 11 сентября полтора часа в горящем ресторане башни ВТЦ, от момента, как в нее врезался самолет, до момента обрушения, другой, по имени Фредерик Бегбедер, пишет об этом, сидя в ресторане башни Монпарнас. Герои практически идентичны, но американец – на волосок от смерти, своей и двух своих сыновей, и смерть эта неминуема, о чем мы знаем, а он нет, а Бегбедер – под впечатлением от трагедии, которую он прокручивает в голове, каждый день поднимается на верх Монпарнасской башни вместе со своей дочкой. То, что у него возникла потребность поставить себя под видом американца с детьми в эти чрезвычайные обстоятельства, – это я, и переживания по поводу – мои. Хотя, в отличие от раздвоенного героя-автора я не сноб, не сорокалетний прожигатель жизни, и не отмечаю про себя, что влюбленная пара в обреченном ресторане одета: он – в «Ральфа Лорена», она – в «Кеннета Коула». Или наоборот. Да нет, почему же – бывает, что отмечаю. В этом, собственно, и заключается эффект «Бегебедер – это я». Он записывает и описывает всё, что мозолит глаза, останавливает взгляд, бесит, восторгает, расползается мурашками по коже. Бегбедер, по его признанию, описывает мир, в котором нет Бога. Соответственно, все позволено и все смешалось. Бегбедер чувствует, но не знает, что такое Бог. Не знает даже, нравится ли ему больше мир с Богом или без него. Но вопрос его беспокоит, поэтому он выпустил книгу диалогов (она еще не вышла по-русски) со священником.
В одну минуту Бегбедера или его героя тошнит от мира (а может, от водки), в другую – он в него влюблен (может, влюбился. «Знаешь, почему заметно, что ты влюблен? – Нет. – Ты стал таким занудой, охренеть можно»). Бегбедер сам себе то отвратителен, то смешон, а то и в полном восторге от себя. Кто-то из читателей назвал его творчество «систематическим нарциссизмом». Читая Бегбедера, осознаешь, что нарциссизм и пристальное внимание к человечеству – одно и то же: «Странное ощущение, что вы, не будучи участниками моих историй, которые я тут рассказываю, все-таки там были. Вы повсюду со мной. Я переживаю все это, только чтоб вам потом рассказать. Если бы вы меня не читали, я бы и не переживал. Я пишу, чтоб не потерять память; вы помогаете мне вспоминать. Без вас моя жизнь стала бы еще бесполезнее».
Нерв (как назывался первый сборник стихов Высоцкого) – это ключевое слово и для Бегбедера. Где нерв воспалился – там и Бегбедер. А социум испускает одни и те же волны: цунами, как 11 сентября, или сюжетно не оформленные тайфуны и землетрясения, и ощущают эти толчки и пинки все примерно одинаково. Остальное – декорация, которая потеряла в XXI веке принципиальное значение. Из какой среды, каких привычек. Он – всякий, Бегбедер, такой же, как мир. Потому Бегбедер – это я.