Маньяр хотел что-то еще прибавить, но солдат позвал его от имени генерала. Он заспешил и прибавил:
— Скажите, могу ли я… Во-первых, скажите мне ваше имя!
— Софья! А по-вашему Sophie.
— Прелестное имя! Скажите мне, mademoiselle Sophie[48]. А может быть, и ошибаюсь… Должно говорить madame Sophie?..[49]
И он ждал, вопросительно глядя на красавицу. Софья вспыхнула, глаза ее загорелись, и она выговорила вдруг:
— Mademoiselle Sophie!
— В таком случае, — восторженно воскликнул Маньяр, — я тем паче готов зачислить себя в ваши защитники! Если победитель может относиться известным образом к женам и вдовам побежденных, то к девицам он должен относиться иначе. Мы не живем в варварские времена. Если бы мы пришли сюда воевать тому назад несколько столетий, то, вероятно, увели бы с собой в плен многих москвичек, и в том числе, конечно, и вас. Но теперь иное дело. Скажите мне, mademoiselle Sophie, каким образом я могу видеть вас, беседовать с вами? Иногда бывает очень скучно. Дела нет никакого, на улицу выйти нельзя, только ослепнешь от дыма и копоти. Да и вы, вероятно, скучаете у себя в комнатах… Позвольте мне приходить к вам в гости?
Софья опустила глаза и, видимо, колебалась, что отвечать.
— Вы боитесь? — выговорил Маньяр.
— Нет… Да, если хотите! — резко прибавила она.
— Как вам не стыдно! Вы, кажется, очень умная девушка. Неужели вы не можете видеть, чувствовать, с каким человеком вы имеете дело! Поглядите на меня хорошенько. Можно ли и следует ли меня бояться?
Софья подняла глаза на Маньяра и невольно снова вспыхнула. Действительно, и взгляд, и голос этого человека были какие-то особенные, вкрадчивые и располагающие в свою пользу. Вся его внешность была крайне привлекательная.
Софья спрашивала себя, встречала ли она до сих пор кого-либо, кто ей так нравился; но на вопрос этот еще не ответила. Она все искала в прошлом такой же встречи и не находила.
— Итак, вы не хотите отвечать? В таком случае я сам возьмусь за дело, и вы будете обязаны поневоле со мной видеться и разговаривать всякий день. Я вижу, вы испугались? Вы думаете, что вас заставят, принудят к этому. Ошибаетесь! — рассмеялся он. — В чем дело, я не скажу. Завтра узнаете!
В этот вечер Софья продумала исключительно об офицере. Теперь она уже отвечала на вопрос: нравился ли ей когда-либо кто-либо, как он? Она отвечала: «Положительно никто и никогда».
Она принялась сравнивать Маньяра со всеми москвичами, которых она знала лично или только видела и знала по фамилиям. И в результате оказалось, что Маньяр всех красивее и всех привлекательнее.
— Господи, помилуй! — восклицала Софья, но не тревожно, а как бы задавая себе загадку. — Неужели моя судьба — полюбить француза? И что же от этого будет? Венчаться со мной он не захочет, да оно и невозможно, так как я обвенчана. Разумеется, если они пробудут в Москве всю зиму, как сказывают, то я могу через них устроить, чтобы брак мой был расторгнут, но тогда я выйду изменницей. Все это пустое! Надо его видеть пореже, а затем надо скорее бежать из дому и из Москвы.
И в то же время какой-то тайный голос говорил Софье, даже убеждал ее, что теперь, после этого рокового венчания с Макаром, ей остается только одно: или руки на себя наложить, или отдаться неприятелю и бежать из России. И эта мысль — принадлежать французу, такому, как Маньяр, — не страшила ее.
— Чудно это, — говорила она сама себе. — Но лучше Бог весть в каких пределах быть с ним, нежели оставаться в Москве и быть женой Макара Тихонова. Господи, кабы теперь французы убили бы его, что ли! — восклицала она и тотчас же прибавляла: — Грех какой! Спаси Бог. Пожелаешь смерти одному, а помрет другой или помрешь сама.
Наутро ее ожидал сюрприз.
Софья согласилась когда-то на просьбу генерала-барона остаться в доме, заняться хозяйством, нанять людей, чтобы покупать провизию, готовить кушанье, а затем достать швей и прачек. Она все это разыскала, наняла, и все шло на лад. Нанятые ею люди, видя, что барышня, им хотя незнакомая, но все-таки своя — русская, не боится французов и взялась хозяйничать для них, тоже совершенно спокойно занялись своим делом. Не жалованье было дорого, а спокойствие и безопасность. Все они знали, что в доме, где стоят генералы, их никто из солдат не тронет, не обидит.
Посредником между Софьей и нанятой прислугой был, конечно, Мержвинский. Он всякий день приходил к Софье и объяснялся с ней ломаным русским языком, иногда заводил речь по-французски, но она с трудом понимала его и удивлялась, не зная, что этот офицер-француз — подложный француз. Она не могла объяснить себе, почему он так странно говорит, не так, как говорила княжна и ее гувернантка, и, конечно, не так, как говорят генералы и тот же Маньяр.
Наутро в полдень в дверь Софьи постучали. Так как всегда все двери были заперты на ключ, когда она была в своих комнатах, то она пошла отворять, но прежде спросила:
— Кто там?
Обыкновенно она получала ответ: «Это я, пани!» Почему француз дал ей это прозвище — пани, она не знала. На этот раз вместо слов «я, пани» она услышала тихий голос, говорящий:
— Мержвинский!
— Что? — окликнула она снова.
— Мержвинский, — повторил голос.
И Софья вспомнила, что это была фамилия офицера. Она отворила дверь и отступила на шаг. Перед ней стоял и смеялся Маньяр.
— Вот сюрприз, который я готовил вам, mademoiselle Sophie! Отныне посредником буду я и объясняться по хозяйству вы будете со мной. Надеюсь, что вы не жалеете господина Мержвинского? На первый раз позвольте вас предупредить, что я сейчас пришлю с солдатом белье, которое попрошу вас приказать починить, и, кроме того, пришлю полотно, из которого надо будет скроить и сшить несколько сорочек: для генерала, для барона и для меня. Ну что же, вам неприятно то, что я надумал, чтобы легче и чаще видеть вас?
— Нет, конечно, нет! — отозвалась Софья.
— В таком случае докажите мне это, примите меня в ваших комнатах.
Софья молча отстранилась от двери, пропустила Маньяра и прошла с ним во вторую комнату, служившую гостиной для княжны.
Они уселись, и Маньяр после нескольких слов о Москве, о продолжающихся страшных пожарах, о том, что провизию все труднее доставать, что солдаты уже начинают грабить, а начальство начинает немножко голодать, стал расспрашивать Софью, кто она, московская ли обывательница или случайно попала в Москву.
Софья рассказала все, кроме, конечно, ее рокового и нелепого брака накануне вступления французов в Москву, и снова подтвердила, что она незамужняя. Маньяр просидел не долго, так как должен был скакать по поручению генерала в Кремль. Но зато в тот же день вечером он снова постучался в дверь Софьи. Она впустила его, и на этот раз они пробеседовали часа два.
Когда Маньяр поднялся уходить, то спросил:
— Теперь вы окончательно успокоились, не будете меня опасаться?
— О, нет! — воскликнула она смеясь.
— Теперь я могу бывать у вас, когда мне вздумается: и днем, и вечером?
— Когда хотите! Я не только вас не боюсь, но я теперь спокойно сплю по ночам. Теперь я знаю, что если бы ночью я стала кричать или звать на помощь, то вы услышите и броситесь сейчас же спасать меня.
— О, в этом вы можете быть совершенно уверены! — горячо воскликнул офицер. — Скажу более: я не отвечаю за то, что в известную минуту я не обнажу оружия против собственных соотечественников и сослуживцев. Не знаю, что творится, — прибавил вдруг Маньяр слегка дрогнувшим голосом. — Видно, мы переживаем особенные, ужасные времена, в которые живется поневоле иначе. Я вас знаю, собственно, мало, а между тем мне кажется, что я знаю уже целый год. Если вы не верите моим словам, то верьте моему лицу, верьте моему голосу, который, я чувствую, не мой обыкновенный голос.
Действительно, Софья должна была поверить тому, что слышала. Она протянула руку, офицер пожал ее, потом поднес к губам и три раза поцеловал. Но она не двинулась, не отдернула руки.
Когда Маньяр поднял голову и взглянул на нее, лицо его осветилось радостью… Взгляд Софьи сказал ему что-то, от чего сердце дрогнуло и шибко забилось.
XXIV
Со следующего дня после вечера, проведенного с Маньяром, жизнь Софьи в доме Глебовых переменилась. Маньяр с ее позволения объяснил обоим генералам, что mademoiselle Sophie, занимающаяся их хозяйством, принадлежит к богатой семье московских de bons bourgeois[50] со средствами, так как ее отец — фабрикант. Но главное в том, что она отлично говорит по-французски и скрывала это из боязни. Разумеется, не только генералы, но даже и Клервиль решили тотчас не делать из красавицы простую femme de ménage[51].
Так как в этот день обитатели глебовского дома были свободнее, то барон вызвался объясниться с mademoiselle Sophie. Он поднялся наверх в сопровождении Маньяра, точно так же постучал в дверь, и когда Софья впустила его, а Маньяр удалился, то барон попросил позволения сесть и выслушать его.
Он объяснил Софье, что она напрасно опасалась их, напрасно скрывала, что говорит по-французски свободно, и напрасно заставила их невежливым образом третировать ее, обращаться с ней, как с женщиной из простонародья.
— Ваша личность находится отныне под моим особым покровительством, а ближайшим защитником вашим будет Маньяр, который, кстати сказать, — может быть, я и ошибаюсь, — несколько неравнодушен к вам. Я этому не дивлюсь… Достаточно взглянуть на вас, чтобы это показалось очень простым и легким делом. Я являюсь просить вас, продолжая заниматься хозяйством и нашими домашними делами, сделать нам одолжение ежедневно обедать вместе с нами. А когда мы вечером свободны, то и украшать нашу гостиную внизу. Вы нам можете сообщить много интересного о вашей стране, ваших обычаях. О том, что намерены предпринимать ваши военачальники и маршалы, этого мы у вас спрашивать не будем, не желая делать из вас изменницу отечества. Но ведь этого всего вы сами, живя здесь, знать не можете. Скажите, например, можете ли вы указать нам, где находится граф Растопчин, голову которого мы оценили и за которую император готов бы был дать вчетверо дороже. То есть наш император, а не ваш, не Александр, — рассмеялся барон. — Знаете ли вы, где скрывается Растопчин?