лась, сделав вид, что ничего не заметила. Она волновалась, не попытается ли парень теперь проглотить это, чтобы сохранить лицо, но мгновение спустя услышала тихий шорох в темноте, когда он украдкой вытащил вату изо рта и, наверное, сунул в карман или просто бросил под сиденье.
У него были необыкновенно голубые глаза, ясные, как ни у кого на свете. Из-за этих глаз он выглядел очень искренним, доверчивым и полным надежд. Губы у него были четко очерчены, с двумя вершинками по центру, что казалось ей ужасно интригующим. Он знал все, что можно знать, – как будто бы от рождения – о любых механизмах. В этом отношении он был точной копией ее отца.
Робин пригласил ее в Кантон познакомиться с единственной родственницей, двоюродной бабушкой, у которой он жил – в домике двенадцать футов шириной. Бабушки – остролицей неулыбчивой дамы – запросто можно было испугаться, если бы она не обращалась с Мерси невероятно почтительно. Настаивала, что Мерси должна сесть в единственное удобное кресло, и тысячу раз извинилась за ужин, который приготовила для них, – свекольный суп и какие-то рулеты из капустных листьев с мясным фаршем внутри.
– Понимаю, это, конечно, не высший класс, – причитала она.
А Мерси смущенно возражала:
– Да что вы, у моего отца просто маленький магазин.
– А я знаю, – отвечала тетушка Элис.
Мерси признала тщетность своих усилий, и впоследствии тетушка Элис до самого конца своей жизни – а прожила она еще восемь лет – не могла полностью расслабиться в присутствии Мерси. На их свадьбу, скромное домашнее событие, она торжественно прибыла в шляпке, украшенной птичкой, и в праздничном платье более нарядном, чем даже платье невесты.
Поженившись, Мерси и Робин сняли верхний этаж в небольшом доме в Хэмпдене, и Мерси погрузилась в домашнюю жизнь, как будто родилась для нее. Как оно и было на самом деле. Никто из ее окружения не представлял, что жена может заниматься чем-то еще, кроме домашнего хозяйства и воспитания детей. Когда началась война и многие женщины пошли работать, Мерси уже была беременна Элис. А потом, через два года, появилась Лили, и Мерси подавно некогда было думать, чем бы заняться, она и так была занята дни и ночи напролет. Иногда Мерси впадала в панику, а Робину и в голову не приходило помочь ей, даже если был рядом, хотя рядом он бывал редко. Порой по вечерам они и пары слов друг другу не успевали сказать, падали в кровать совершенно обессиленные.
Робин был хорошим мужем. Много работал и любил ее. И Мерси его любила. Но время от времени, без всякого повода, она мечтала, как сбежит из дома. Не всерьез, конечно. Это были такие дурацкие фантазии из серии «вот тогда он пожалеет», которые мелькают в голове у всех женщин, особенно в те дни, когда они чувствуют, что их не ценят. Мерси нравилось воображать, как она изменяет внешность – красит волосы в угольно-черный, к примеру, – переодевается в черные брюки с безупречно заглаженными стрелками, а возможно, даже прихватывает сигареты, потому что кому придет в голову, что Мерси Гарретт может курить? Она небрежно продефилирует по кварталу, выпуская колечки дыма, до самой Пенн-стейшн, и никто даже не покосится в ее сторону.
Она ведь не осуществила своих фантазий, думала Мерси сейчас. По крайней мере, ответственно торчала в Хемпдене, приготовила несчитаные тысячи обедов, каждый божий день драила дом, а на следующий день с утра пораньше точно так же принималась драить тот же самый чертов дом. И сейчас она оглядывалась на то время даже с нежностью, хотя, черт побери, ничуть не желала пережить его вновь. Она ощущала мягкость детских щечек, прижимающихся к ее щеке. Чувствовала тепло детских ладошек, обхватывающих ее ладонь. Слышала потешный «страстный» голосок Лили, распевающей «Мелкий паучок», и кашель болеющего Дэвида. О, а та открытка, что Элис сделала для нее в третьем классе! «Дорогая мамочка, обещай, что ты никогда-никогда-никогда не умрешь». И чудесная безмятежная неделя на озере Дип Крик, их первые семейные каникулы – и на самом деле последние, потому что девочки к тому моменту уже совсем выросли. Как стремительно прошла жизнь, думала Мерси, а казалась бесконечной. Но в целом она неплохо справилась. Ей не в чем себя упрекнуть.
И все равно Мерси порой воображала, как живет в каком-нибудь полицейском государстве и идет по мрачной серой улице в гигантской черной шубе. Ее останавливает человек в форме и говорит, что шуба похожа на шубу, принадлежащую некоему Икс, знаменитому революционеру, и что же ему теперь с ней делать?
А она говорит: «Знаете, давайте сойдемся на том, что будет очень-очень непросто связаться с этим Икс».
И выпускает длинную струйку сигаретного дыма, и они оба злобно смеются.
Мистер Мотт звонил дважды – первый раз примерно через неделю пребывания у нее Десмонда, просто спросить, как дела у кота, и сообщить, что их дочери сделали операцию, но ей придется пробыть в больнице дольше, чем они рассчитывали, а второй раз в начале февраля, с извинениями, что задерживаются так надолго, но насколько именно, не уточнил. А Мерси и не спрашивала – поняла, что не стоит.
– Не волнуйтесь за нас, – сказала она. – У нас все в порядке.
И так оно и было.
Однажды воскресным утром она проснулась и увидела, что выпал снег, фута полтора. На круглом металлическом столике в патио у Моттов образовался снежный купол, похожий на иглу, а цвет крыши настолько сливался с цветом жемчужно-белого неба, что Мерси не могла различить, где заканчивается одно и начинается другое. Мансардные окна словно висели в пустоте.
Ей было уютно и спокойно; Мерси приготовила плотный завтрак и завтракала, завернувшись в халат. Кот меж тем взгромоздился на подоконник и зачарованно уставился на снег.
– Неожиданно, да? – окликнула его Мерси, а Десмонд обернулся, чуть приподняв брови.
Зазвонил телефон – Робин, разумеется.
– Ты там в порядке?
– Отлично, – ответила она. – Как дела дома?
– Нормально. Хотя дороги еще не расчистили. Пойду пешком и заодно принесу тебе сапоги, вернемся домой вместе.
– Ой, не надо! Я справлюсь!
– Да мне не трудно, мне полезно прогуляться.
– Робин. Ну правда. У меня работа в разгаре, ответственный момент. Я все равно собиралась весь день рисовать, у меня полно еды и вообще всего. Я тут могу много дней продержаться!
– Ну, я просто думал, не разжечь ли камин дома.
– Да, разожги, конечно! Разожги огонь, устройся в тепле и радуйся, что тебе никуда не надо идти. Я вот точно рада!
– Вот как.
– Мне столько всего нужно сделать!
– Ясно.
– Приду попозже. Пока!
«Попозже» вылилось в три дня. К тому времени дороги уже расчистили, но тротуары нет, и ей пришлось идти прямо по проезжей части. Когда Мерси вернулась домой, Робина еще не было: ровно середина рабочего дня. В кухне небольшой беспорядок – банка с какао оставлена на столе, в раковине грязная посуда, – и, судя по пледу и подушке, валяющимся на диване, как минимум одну ночь он провел перед телевизором, вместо того чтобы подняться в спальню.
Для начала она загрузила стиральную машину, добавив к вещам, найденным в корзине для грязного белья, то, что сама принесла из студии, потом отмыла кухню и приготовила мясной рулет из фарша, который обнаружила в холодильнике. Она собиралась поставить его в духовку в полпятого-пять, чтобы к ужину как раз поспел. Но сейчас не было и двух, и потому, просмотрев почту, пропылесосив ковер в гостиной и переложив вещи из стиральной машины в сушилку, она изменила план. Написала Робину записку: «Выпекать в течение часа при 350 град.»[10], прилепила ее к противню с мясным рулетом и поставила рулет в холодильник на уровне глаз, чтобы он точно не пропустил. А затем надела теплые сапоги и вернулась в свою студию.
В тот год весна выдалась ранняя, в самом начале марта. Лиловые крокусы испещрили газон, проклюнувшись даже там, где их вроде не должно было быть. Однажды утром на громадном дубе у Моттов появилось такое множество крошечных птиц, что, казалось, голые пока ветви дерева внезапно покрылись густой листвой, а щебет, который они издавали, напоминал треск сотен маленьких ножниц. Десмонд таращился в окно абсолютно круглыми обалдевшими глазами, и подбородок у него мелко подрагивал.
У Лили родился ребенок, мальчик, они с Моррисом переехали в новый дом и планировали скромную тихую свадьбу, как только завершат свои бракоразводные процессы. Маленькая Робби начала говорить, а начав, не могла остановиться; Элис завела блокнот, чтобы записывать ее смешные фразы. Дэвид написал, что его скетч поставят в студенческом театре.
В апреле Мерси пригласила трех ближайших подруг на чай в студию – свою еще школьную приятельницу Дарлин и Кэролайн с Брайди, чьи дети учились вместе с ее детьми. Никто из них не знал, что Мерси больше не живет у себя дома. В те последние несколько раз, когда они встречались – ходили вместе в кино или пообедать в кафе, – не было нужды объяснять, откуда она пришла или куда идет после.
Приглашая подруг в студию, Мерси сказала, что хочет показать свои картины, но подавала чай в настоящем чайном сервизе и с печеньем из «Джайнт»[11], как всегда поступала, принимая гостей дома. Все три дамы уселись рядком на кушетке и прихлебывали чай из чашек, которые Мерси притащила сюда в хозяйственной сумке. Все дружно согласились, что портреты домов им очень нравятся. Ну а что еще они могли сказать, в общем-то, но потом Брайди спросила:
– А если бы ты решила рисовать мой дом, какую деталь ты подчеркнула бы?
– Обычно я не могу сказать сразу, – ответила Мерси. – Я делаю наброски на месте, а позже возвращаюсь в студию и уже здесь выбираю.
– Почему так? Почему бы тебе не рисовать главную деталь прямо там, в доме?
– Главная деталь становится главной именно потому, что она – то единственное, что я хорошо помню, – терпеливо растолковала Мерси. – В студии становится ясно, что это та самая деталь, которую я отчетливо увидела. И, полагаю, именно потому, что она и есть самая важная.