дж обходится в копеечку! Да, мы могли оплатить обучение благодаря деньгам, которые оставил отец Мерси, но я говорю о принципе. Понимаешь? То есть он собирался резвиться в театральной тусовке, как какой-нибудь богатенький сынок, а осенью отправиться в колледж, где все уже оплачено, и вообще ни о чем не беспокоиться. Я сказал: «Нет уж, сэр. Ты должен этим летом сделать хоть что-то, чтобы внести свою лепту». Вот так я сказал. «Найди такую работу, которая хотя бы покроет твои карманные расходы». И я до сих пор считаю, что был прав. А как иначе он научился бы, спрашиваю я вас. Как иначе он мог узнать, как устроен настоящий мир?
– Хорошая мысль, – заметил Моррис.
– И я нашел ему работу у своего приятеля, сантехника. Настоящую работу: таскать трубы, копать канавы, отслужить, как обычный мужик. И он работал, прошел эту школу. Но всю дорогу дулся на меня. Парой слов со мной не перекинулся, ни на один вопрос не ответил. «Как прошел твой день?» – спрашиваю. А он отвечает: «А ты как думаешь?»
– А ты как думал? – спросила Мерси, покачиваясь в кресле-качалке, и неожиданно качнулась вперед так резко, что кофейная чашка звякнула по блюдцу. – А чего ты от него ждал?
– А когда наступил сентябрь, – продолжал Робин, не обращая внимания на ее слова, – он уехал в колледж. И не приезжал до Рождества. А потом до весенних каникул. Весной я у него спросил: «Какие планы на лето, сынок?» А он сказал: «Ну уж еще на одно сантехническое лето я точно не подпишусь». И после экзаменов остался в Ислингтоне, что-то там делал в театре, и не являлся домой до самого начала учебного года. И вообще никогда с тех пор не приезжал больше чем на пару дней.
– Ну вот это неправда, – возразила Мерси. – На рождественские каникулы он приезжал надолго! На Рождество приезжал почти на целую неделю.
Робин многозначительно повел бровью, словно она лишь подтвердила его слова.
– Но ведь, – размышлял Моррис, – разные люди созданы для разной деятельности.
– Думаешь, Пол Ди любил копаться в канализации? – поинтересовался Робин.
– Кто это?
– Парень, к которому я отправил его работать. Думаешь, он прямо жаждал спускаться в подвалы к незнакомым людям и брести там по пояс в их дерьме из прорванных труб?
– Ну, может, продавцом в книжном магазине…
– Кто, Пол Ди? Не уверен, что он умел читать.
Все рассмеялись, но Моррис стоял на своем.
– Дэвид, я имею в виду, – пояснил он. – Дэвид мог найти работу более подходящую ему. Разные типы людей выбирают разные виды деятельности, вот что я хочу сказать. Как тот парень, с которым мы учились в школе. Он зарабатывает на жизнь, обрезая деревья. На высоте в сорок футов, в любую погоду, перепрыгивая с ветки на ветку. Я однажды спросил: «Ричи, как ты выдерживаешь?» А он мне: «Шутишь? Да я целыми днями на свежем воздухе! Мне не приходится надрываться в конторе, не нужно вести любезные беседы с разными уродами, желающими купить дом. Вот как ты выдерживаешь свою жизнь?»
– Но я пытался научить Дэвида, – сказал Робин. – Дать понять, что иногда человек должен сжать зубы и делать то, что должен. Неважно, «подходит» это ему или нет. Независимо от того, какого он «типа». Ему приходится идти против своей природы и смиряться.
– Ясно.
– Я был не прав? Ты думаешь, я был не прав?
Он, казалось, обращался сейчас ко всем сразу, но ответил один Моррис.
– Нет-нет. Я понимаю, – мягко проговорил он. И никто не добавил ни слова.
– Не думаю, что дело в той работе Дэвида, – говорила Элис Лили по телефону тем вечером. – Ну, судя по тому, как он о ней отзывался, «сантехническое лето». Шутливо. Легкомысленно. Я знаю, что он ненавидел эту работу, – а кто бы не возненавидел? – но он справился. Всего три месяца можно выдержать что угодно. Нет, виновата мама. Все дело в ее переезде.
– Да ради всего святого, Дэвид уже свалил к тому времени, – фыркнула Лили. – С чего ему переживать, где именно она живет?
– Знаешь, как говорят, если родители разводятся сразу же, как только дети вырастают и уезжают из дома? Говорят, что для детей это ничуть не менее болезненно, чем если бы случилось раньше, а может, и более, потому что ребенок мучается чувством вины, будто это из-за него, из-за того что бросил родителей одних.
– Какая чушь. Во-первых, мама и папа не разведены. И во-вторых, не уверена, что Дэвид вообще в курсе, что она живет в студии, даже сейчас. Он почти и не приезжал никогда. И он абсолютно эгоцентричен, давай смотреть правде в глаза.
– Эгоцентричен!
Элис, конечно, обиделась. Она всегда демонстрировала особую привязанность к Дэвиду: это она была той старшей сестрой, которая стала ему второй матерью, почти заменила мать. В то время как Лили, которой было восемь, когда родился брат, всегда видела в нем всего лишь досадную помеху.
– Эгоцентричен сейчас и был эгоцентричен раньше, – повторила Лили. – Замкнутый, скрытный… Он хотя бы раз хоть намекнул, с кем дружит, в кого влюблен?
– Это потому что он мальчик, – упорствовала Элис. – Парни не любят откровенничать.
– Даже маленькие? Робби вот любит поболтать.
– И Дэвид любил, когда был маленьким. Помнишь? – В голосе слышалась улыбка. – Помнишь анекдот про мышку, который он любил?
– Нет.
– Как-то раз мышка и слон повстречались в джунглях. Мышка посмотрела на слона и говорит: «Ой, какой ты большой!» (Элис пропищала это тоненьким голоском.) А слон говорит (низким басом): «Ой, какая ты маленькая!» А мышь отвечает (опять тоненьким голоском): «Ну, это я болела».
Тишина.
– Дошло? – спросила Элис.
– Да, конечно, дошло, – вздохнула Лили, – но…
– Дэвид прямо лопался от смеха всякий раз, когда рассказывал этот анекдот. А рассказывал он его постоянно, всем и каждому. Но подумай: шутка здесь в дурацком, бессмысленном объяснении, которое придумывает мышь, возвеличивая себя. Тебя не удивляет, что пятилетний мальчик это понял?
– Ему было пять? – уточнила Лили.
– Пять. Он еще ходил в детский сад.
– Так что ты хочешь сказать? Теперь он понимает, что семья не заслуживает того, чтобы с ней общаться?
– Нет-нет-нет, Лили.
– Он понимает, что разведенка на бог весть сколько лет старше него и есть та женщина, на которой он хочет жениться?
– Он ни слова не сказал о женитьбе!
– Ага, скажи теперь, что ты и вправду думаешь, что Грета всего лишь подруга.
– А кто знает? Может, и так.
И они сменили тему, начав обсуждать принесенный Мерси десерт.
Ни Лили, ни Моррис и не думали поинтересоваться мнением Робби насчет Греты, но на следующий день за ужином он спросил:
– Мама, мать Эмили собирается замуж за дядю Дэвида?
– Не знаем, милый, – ответила Лили. – А почему ты спрашиваешь?
– Потому что папа сказал, что она девушка дяди Дэвида, а Эмили сказала, что нет.
– Правда? – И Лили с Моррисом переглянулись. – Ну, значит, так.
– У Эмили уже есть папа в Миннесоте, вот почему.
– Вот как.
– И она ездила к нему на Рождество, сама.
– Понятно.
Робби задумчиво облизывал ложку с картофельным пюре. А потом спросил:
– Когда вы с папой женились, твоя семья одобряла намерение?
Лили рассмеялась – в основном от неожиданности. Она и не подозревала, что у Робби это застрянет в голове.
– Конечно, – ответила она. – Сначала твоя тетя Элис познакомилась с ним, а потом дедуля с бабулей, и все его сразу полюбили.
– Ну, я бы не заходил настолько далеко. – Моррис потянулся за печеньем. – Мне пришлось выдержать довольно тяжелый разговор с твоим дедулей, – сказал он Робби. – Я ужасно нервничал, так как все меня бросили.
– А о чем вы говорили?
– Ну…
– О крыше, – вмешалась Лили.
– Разве? – удивился Моррис.
– Вы разговаривали о том, стоит ли покрывать шифером крышу нашего дома.
– Это уже потом было, – возразил Моррис. И продолжал, обращаясь к Робби: – Прежде всего, я рассказал твоему деду, что очень-очень серьезно отношусь к твоей маме. Рассказал, как я впервые положил на нее глаз – она пришла тогда на работу с картонной коробкой, такой деловой коробкой, в черно-белую крапинку, водрузила эту коробку на стол, открыла и достала из нее баночку крема для рук, маленький кактус в горшочке, фотографию кота в рамочке, который, кстати, к тому времени уже умер, то есть это было фото умершего кота…
– Моррис, умоляю! – возмутилась Лили.
А Робби одновременно с ней воскликнул:
– А от чего он умер?
– Это была она, кошка, – проворчала Лили. – И умерла она от старости.
– А на фотографии она была прям мертвая?
– Нет, конечно! О господи…
– Ну и вот, когда твой дедушка выслушал все это, – продолжал Моррис, – он сказал: «Ну тогда ладно! Хорошо!» – Тут Моррис вскинул ладони, как бы признавая поражение. – «Тогда валяй», – сказал он.
– Ха! – обрадовался Робби. – Ты выиграл, пап!
– Определенно. – И Моррис с Лили улыбнулись друг другу через стол.
Однако Моррис многое выпустил из этой истории. Например, как после той их первой встречи на работе он месяцами благоговейно смотрел на нее влюбленными глазами и стал объектом шуток всего офиса, а Лили не обращала на него никакого внимания. И как потом он иногда решался заговорить с ней в столовой. И как она постепенно поняла, что он вообще-то очень милый парень, добрый и чуткий. Хотя, конечно, не ее типа. Пока вдруг не оказалось, что именно ее.
Заподозрив, что беременна, Лили пришла в ужас. Поняла, что беспечное поведение все эти годы основывалось на допущении, что в любой момент у нее есть вторая попытка, возможность все изменить, но вдруг оказалось, что вовсе нет. Случившееся было абсолютно реально и абсолютно необратимо. Настоящая беременность во времена, когда аборты запрещены. «Очень женатый» мужчина – нерушимо женатый, понимала она, как зачастую бывает с бездетными парами. Поэтому Лили сообщила ему новость просто как информацию, не задавая никаких вопросов: «Я беременна, но ничего от тебя не жду, я справлюсь сама».