– «Вишневый юбилей», – пробормотала себе под нос Мерси.
– Чумовая еда! А потом мы поженились. Медового месяца у нас не было, не могли себе позволить. Наверное, из-за тех дорогущих ресторанов. (Опять смешки.) И вот первый вечер в своей квартире, маленький домик в Хэмпдене, вы, девочки, помните тот дом. Первый семейный ужин. Мерси уходит в кухню и начинает готовить. А я сижу в гостиной и читаю вечернюю газету. Прямо как в кино или в театре, не знаю. И мне любопытно, чем же это она меня будет кормить, – надеюсь, не французской едой. Я не огорчился бы, если б вообще никогда в жизни больше не попробовал французских блюд. А потом она зовет меня к столу. Я складываю газету, иду в кухню… И перед моей тарелкой стоит запеканка с лососем, дожидается. С такой румяной корочкой, она была такая…
Робин сглотнул. Глаза его наполнились слезами. Он надеялся, что никто не заметил.
– Она выглядела такой семейной, – прошептал он. – И я почувствовал себя дома. Как будто наконец-то у меня есть дом.
Он собирался сказать больше, но слова кончились. Робин сел на место.
Мерси, с другого конца стола, произнесла:
– Спасибо тебе, любимый.
Он поднял взгляд и увидел, как она улыбается ему. И значит, все было не зря.
Торт произвел фурор, особенно среди малышни. Это был простой бисквит с кремом, потому что в «Джайнт» ему так посоветовали – мол, самый удобный вариант для такой толпы народу. Но сверху идеальным почерком было написано: «С 50-й годовщиной», а по углам цвели желтые сахарные розочки.
– Я побуду хозяйкой? – предложила Элис.
И Мерси сказала «конечно» и приглашающе махнула рукой. Элис принялась разрезать торт и передавать по столу. Она еще не успела обслужить всех, а обе малышки уже прикончили свои порции, так что специалисты из «Джайнт» были правы.
Тем временем Грета вышла в кухню и поставила кофейник на плиту, без всяких просьб, и это точно был сюрприз. Пока кофе варился, она принесла из кухни свою орхидею и поставила перед Мерси на стол.
– Смотрите, что мы для вас привезли.
– О, какая прелесть! – обрадовалась Мерси. – Робин, ты видел?
– Да, красиво.
– Думаю, мы поставим ее у южного окна. Верно, Грета?
– Там слишком жарко, – усомнилась Грета.
– А, ну тогда на восточное. Скажем, вон там на окне в гостиной, – предложила Мерси Робину.
– Годится, – согласился он.
Он был признателен, что она говорит так, словно по-прежнему живет здесь.
Ох уж эта маленькая Кендл! Вот егоза. Разделалась со второй порцией торта и теперь требовала, чтобы все кузены побежали с ней во двор, хотя они еще не доели.
– Ну пожалуйста, пожалуйста… – ныла она, и они с Сереной вдвоем подталкивали Эмили, чтобы та отложила наконец вилку. Минутой позже вся детвора уже усвистела, в их конце стола наступила тишина, зато выглядел стол так, словно там смерч прошел – грязные тарелки, смятые салфетки, усеянная крошками скатерть.
Моррис рассказывал Мерси, как клиенты восхищаются ее картинами, – две из них висели в его офисе.
– Я всегда говорю: «Визитку художника вы можете найти в пакете документов», – повторял он.
– Как это мило с твоей стороны, – улыбалась Мерси.
Элис расспрашивала Дэвида про его студентов – он читал летний курс по импровизации. Тут Грета, на вид слегка уставшая и чуть прихрамывая, принесла кофейник.
Робин как-то спросил Мерси: «Как ты думаешь, сколько ей лет?» (Это когда они узнали, что Грета ждет ребенка, Николаса.) «Сорок два, – мгновенно ответила Мерси. – Я спрашивала». То есть на одиннадцать лет старше Дэвида. Ну, могло быть хуже. И они, кажется, счастливы. Хотя кто знает? Как поймешь, что на самом деле творится у детей в головах?
Робин давным-давно признал, что его отцовский опыт оказался совсем не таким, как он себе представлял. С девочками они, слава богу, хорошо ладили, но девчонками больше занималась мать, тут он не может ничего особо поставить себе в заслугу. Дэвид – другое дело… С Дэвидом они почему-то никогда не понимали друг друга. Никак он не мог взять в толк, что же делает не так. Хотя старался изо всех сил. Может, если бы Дэвид любил работать руками, у них бы сладилось. Но нет, Дэвид не из таких. Но это нормально! Лучше чем нормально! Робин всем доволен. Он гордился профессией Дэвида, и где-то у него даже прикноплена новость про его пьесу, которую поставили в местном театре.
Дамы зашевелились – принялись собирать тарелки, приборы, складывать на краю стола. Даже Грета встала помочь.
– Да бросьте, не суетитесь, – возразил было Робин, но его не слушали. Как он в одиночку справится с такой горой посуды?
– Идите-ка сядьте с мамой в гостиной, – велела Элис, и они так и сделали, вместе с Дэвидом и зятьями.
Но Робин не стал устраиваться на диване с остальными, а подошел к телевизору, присел на корточки.
– Что ты делаешь? – внезапно насторожилась Мерси. (Она всегда была против, если мужчины втыкались в какой-нибудь спортивный матч, вместо того чтобы общаться, хотя Робин не раз объяснял ей, что смотреть игру – это и есть общаться.)
– Увидишь, – улыбнулся он и вставил кассету в видеоплеер.
– Что это?
– Кино. Домашнее видео.
– Чтоо?
– Помнишь, как твой папа снимал на кинокамеру?
– Да…
– А я переписал на кассету.
Зятья сразу оживились. Они были любителями обсудить всякие технические штучки.
– Вот это да! – поразился Кевин.
А Моррис удивился:
– Разве это возможно?
– Запросто, – сказал Дэвид. – В любом месте, где печатают фотографии, могут выполнить такую работу.
– Папа Мерси купил кинокамеру в… – объяснил Робин, – в каком году, не помнишь, солнышко?
– Где-то в конце сороковых, – припомнила Мерси. – Девочки были еще маленькие.
– Точно, и я помню дедушку с кинокамерой, – сказал Дэвид. – Но, кажется, никогда не видел результата съемок.
– Ой, в те времена показывать фильм было целое дело, – всплеснула руками Мерси. – Нужен специальный проектор, нужно повесить экран, задернуть все шторы и устроить темноту…
– А сейчас, гляди-ка, – весело сообщил Робин, – нажимаю кнопку – и готово, мы в кинотеатре.
Телевизор стоял у камина, под небольшим углом к стене, чтобы окна не отражались. Этот дом – дом родителей Мерси – был построен задолго до наступления эры телевидения и специальных домашних кинотеатров. Наверное, это был недостаток – по крайней мере, до той поры, пока молодежь не разлетелась, но сейчас Робин был рад, потому что импровизированный кинотеатр на дому оказался бы слишком тесным для такого количества гостей. Женщины, закончив с посудой, переместились в гостиную, прибежала детвора со двора… Вообще-то на полу пришлось сидеть только двум самым маленьким девчонкам. Внуки, потные и раскрасневшиеся, вернулись в дом без всяких возражений: к телевизору их два раза звать не приходилось.
– Сейчас будет кино про старые времена, – наставительно произнесла Элис, обращаясь к Кендл. – Про нашу семью, когда мы еще были детьми. До нашего с Лили подросткового возраста, да? – уточнила она у Мерси. – Я что-то не помню. Я, наверное, уже видела, но очень давно.
– Ну, как минимум до вашего отрочества, – сказала Мерси. – Ваш дедушка дожил до 1956 года. Тебе тогда уже исполнилось четырнадцать.
– А когда он умер, – сказал Робин, – саенара[13] киносъемкам. Мы, кажется, с тех пор даже не вынимали камеру из чехла.
– Но она точно где-то лежит, – сказала Мерси, потому что она вечно сокрушалась, сколько же старого барахла валяется в доме.
Робин нажал кнопку «пуск» и вернулся в свое мягкое кресло. На экране сначала вспыхивали какие-то цифры, а потом появилась группа чересчур парадно одетых людей, они стояли на лужайке, на их лужайке, под цветущим деревом кизила, которое засохло от старости уже лет двадцать назад. Очень молодой мужчина, очень молодая женщина и две маленькие девочки, младшая прижалась к маминому бедру. При виде детей Робин вздрогнул. Он был потрясен. Они вернулись в прошлое! Он и забыл, какими они были когда-то, но вдруг в один миг все рематериализовались. И Мерси: только поглядите на ее платьице без рукавов и с рюшами, ничего общего с ее нынешними нарядами.
Да и сам Робин на себя не похож – тщедушный неуклюжий паренек с чересчур короткой стрижкой, открывавшей цыплячью шею, а улыбка такая вымученно широкая, что сейчас Робин аж скривился от неловкости. Но все вокруг хором выдохнули: «Огооо!» И даже маленькие внучки: «Огооо!» Потом опять мелькание пятен на экране, а следом Элис, чуть постарше, в пышном розовом сарафанчике. А теперь вообще шьют такие пляжные сарафанчики? Она стояла рядом с велосипедом, на руле завязан такой же розовый бант. Потом Элис и Лили вместе, щурятся на солнце.
Дедуля Веллингтон, похоже, не совсем уловил идею движущихся изображений, потому что почти все сцены напоминали фотографии, персонажи позировали на них как для портрета. Но затем, к 1952 году (крошечный Дэвид на руках у Мерси, вот почему Робин догадался про дату), Лили наконец показала хоть какое-то движение, прокатившись колесом через весь экран и продемонстрировав миру свои трусы. Удивительно, что, глядя на Лили, Робин сразу подумал о Кендл! Хотя ведь Кендл дочь Элис, а вовсе не Лили. Как будто две его внучки по ошибке достались не тем матерям: озорная шалунья Кендл – благоразумной и солидной Элис, а кроткая Серена – Лили, которая была та еще оторва. А Эдди, сын «Мистера Кантри-Клаб», как Робин дразнил Кевина, оказался тем единственным внуком, который любил возиться с Робином в мастерской. Возможно, быть родителем означало учиться, подумал Робин, родительство – это такой урок, как научиться быть совершенно другим человеком. И он улыбнулся, глядя, как Элис собирает клубнику на каком-то поле бог весть где и складывает в жестянку из-под «Криско». Даже без звука он мог воскресить в памяти ее командирский голосок. «Одна в ведерко, одна в рот, одна в ведерко, одна в рот», – приговаривала она, засовывая в рот каждую вторую ягоду.