Сама она, однако, совсем не отказалась от рисования. До школы оставалось шесть долгих недель, а заняться ей совершенно нечем. Все друзья разъехались на каникулы, но родители Кендл уже побывали в отпуске, пока она отдыхала в лагере. И как-то раз она попросила мать съездить в магазин художественных товаров и купить кое-что для нее, и пускай не сразу, но все же они туда отправились. Вот только Кендл не представляла, что именно ей нужно. Она хотела набор масляных красок, но, кажется, масляные краски не продавались наборами, их предлагали отдельными тюбиками, дорогущими. Зато акриловых можно было купить сразу целую коробку.
– Ну не знаю, – засомневалась Кендл. – Акриловые это вроде не так профессионально, как масляные.
– Не понимаю, с чего ты это взяла, – возразила мать. – Твоя бабушка пользуется только ими, а уж она вроде бы профессионал. Вот что я предлагаю: давай выберем время, навестим ее в студии и расспросим. Прихватим твои работы, и, может, она выскажет свое мнение насчет того, какими красками тебе лучше рисовать.
Что ж, это годилось. Как только они вернулись домой, Элис позвонила Мерси, и они договорились встретиться через два дня.
– Но только постоянно держи в голове, – говорила Элис по пути, – что не стоит огорчаться, если бабушка выскажется критически о твоих картинах. Она, думаю, не настолько расположена льстить, как Тудей[15], или как там ее зовут.
Ни при каких обстоятельствах Элис не могла бы забыть имя Туморроу. Она просто оставалась надменной снобкой, как обычно. Ей всегда нравилось снисходительно отзываться о людях.
Подбросив Кендл к бабушке, Элис не стала заходить вместе с ней в студию.
– Передай, что я загляну, когда приеду за тобой, – сказала она. – Через час примерно или через полтора. – Элис спешила на важную примерку – платья матери невесты.
Студия была устроена над гаражом в чьем-то дворе. Кендл пришлось взбираться по хлипкой внешней лестнице, которая тряслась при каждом шаге, так что бабушка загодя узнала о ее появлении и ждала, открыв дверь.
– Кендал! – радостно воскликнула она. – Как я рада тебя видеть!
Вплоть до этого момента Кендл почему-то не вспоминала, что уж бабушка-то точно всегда называла ее Кендал. И в приливе благодарности она даже обняла Мерси, хотя обычно обходилась без нежностей.
– Спасибо, бабуль.
Мерси выглядела привлекательнее большинства старушек – по-прежнему стройная, с пышным пучком волос и маленьким острым личиком. Одета в мужскую рубаху и рабочий халат – наверное, дедулин, такой длинный, даже длиннее юбки, и еще от нее пахло чем-то горьковатым, типа чая. Студия Кендл нравилась, но себя она в такой не представляла: у нее в комнате постоянно царил разгром, а здесь все поверхности абсолютно пусты и все вещи убраны с глаз. Кендл вошла, одобрительно огляделась и вручила бабушке папку со своими работами.
– Мама велела передать, что она зайдет, когда приедет за мной, – сообщила она, и Мерси кивнула, но довольно рассеянно, потому что сразу раскрыла папку и уже разглядывала лежавший сверху рисунок.
– Боюсь, они не так уж хороши, – смутилась Кендл.
– Никогда так не говори, – коротко глянула на нее Мерси. – Правило номер один.
Мерси начала выкладывать рисунки в ряд на столе, отодвинув несколько тюбиков с краской.
– Хм, – мычала она, разглядывая пристально каждый. – Угуммм. Угуммм.
Первый – ваза с фруктами и кувшин. Потом дерево у озера в их лагере, с огромными белыми шляпками грибов, торчащими из ствола, – будто компакт-диски, выскочившие при нажатии кнопки «эджект». Потом портрет: Дитси Браун из домика номер 8. Пухлая левая голень Дитси, заброшенная на правое колено, была самой крупной деталью, потому что она оказалась ближе всего к наблюдателю. Мультяшный эффект получился, заметила сейчас Кендл. Она совсем не стремилась к нему. Начала было объясняться, но осеклась, и они перешли к рисунку с лодкой.
На другом краю стола лежала одна из картин Мерси, наполовину законченная. Чье-то парадное крыльцо. Кендл догадалась, что работа не закончена, потому что там были только размытые пятна досок пола и смутно намеченные садовые стулья, но никаких деталей не прорисовано. На всех картинах Мерси всегда присутствовал фрагмент, выписанный до мельчайших подробностей. Она, должно быть, сочла работы Кендл детскими – такие банальные и невыразительные.
– Я понимаю, они совсем не похожи на твои, – вздохнула Кендл.
– Надеюсь, что нет. Они вообще не должны быть похожи на чьи-либо. – С этими словами Мерси собрала все рисунки и сложила их обратно в папку. – Но я могу понять, почему ты хочешь попробовать другие материалы. Твой стиль основан на линии. А тонкие линии удобнее рисовать маслом или акрилом. Хочешь попробовать мои акриловые краски?
– Да!
– Тогда давай организую тебе место, и ты поэкспериментируешь.
Она отделила лист бумаги из стопки, положила перед Кендл вместе с парой карандашей. Кендл села за стол, провела пальцем по поверхности бумаги, оценивая; на ощупь та оказалась чуть шероховатой, как ткань.
– Так, что бы тебе такое предложить в качестве модели?.. – пробормотала Мерси, прошла в кухонный уголок и принялась рыться там. Вернулась она с дыней в руках, бутылкой яблочного сока и мочалкой для мойки посуды, с деревянной ручкой.
– Не обращай внимания на странный набор, – сказала она, раскладывая предметы на столе. – Я хочу, чтобы ты попробовала разные фактуры. Это просто эксперимент, попробуй использовать кисти разного размера. Полная свобода.
А потом Мерси ушла в другой конец комнаты, на кушетку, и устроилась там, подобрав подол халата, и включила радио. WLIF вроде бы – стариковская станция. Из-за диванной подушки – большой, которая на самом деле была просто подушкой – она вытащила библиотечную книгу в прозрачной обложке и читала, время от времени покачивая ногой в такт вальсу, звучавшему по радио. Она была такой маленькой, что ножка, вытянувшаяся вдоль кушетки, казалась совсем детской.
Сначала Кендл растерялась. Разве бабушка не должна была выдать какие-то рекомендации? Но вот она провела несколько пробных линий, намечая три предмета, потом выбрала тюбик желтой краски и выдавила маленький шарик на палитру. Это здорово, поняла Кендл, что ее предоставили самой себе и никто не морщится, не вздрагивает и не ахает над ухом, если вдруг она что-нибудь делает неправильно.
Она попробовала кисть с закругленным кончиком, а потом со скошенным, окуная их в банку с водой, стоявшую рядом со стаканом с кистями. Попыталась смешать белый с желтым, чтобы создать более светлый оттенок: она рисовала яблочный сок. Мерси мурлыкала себе под нос, подпевая радио, но урывками – лишь пару тактов, перелистывая страницу. Мать Кендл обвиняла Мерси в том, что та читает всякую муру. Английские детективы в основном, говорила она. «Лично меня, – непременно добавляла Элис, – никогда не интересовало, кто же там убийца».
Кендл занялась мочалкой. Ей понравилось прорисовывать серые завитки пружины. Она приноровилась использовать меньше воды, чтобы поверх серого фона добавлять тонкие черные штрихи, и больше воды – для изображения серой поверхности пластикового стола.
Когда в дверь студии постучалась Элис, Кендл старалась передать на бумаге шероховатые поры дыни, а Мерси отложила книгу и готовила холодный чай на кухонной стойке. Ни разу так и не взглянув на рисунок Кендл. Она открыла дверь Элис, которая с порога нетерпеливо вопросила:
– Ну как? – как будто все это время с тревогой ждала результата.
– А? Нормально. – Мерси выключила радио. – Хочешь холодного чаю?
– Нет, нам действительно пора… И что ты думаешь насчет акриловых красок, милая? – спросила Элис у Кендл.
– Мне понравилось.
– Правда? Надо купить?
– Да!
– Мам, а что ты думаешь?
– Почему бы и нет? – рассеянно отозвалась Мерси.
– Ладно… А что думаешь насчет ее работ? Стоит тратить время на это дело?
– Мне очень понравились ее работы. Но только она может сказать, стоит ли тратить на это время.
Элис выжидательно обернулась к Кендл, но та отчего-то решила промолчать. Лишь механически улыбнулась матери и принялась очень сосредоточенно собирать и мыть кисти.
Ей и в самом деле купили набор акриловых красок, разнообразные кисти и стопку специальной бумаги. Но оказалось, что дома нет никакой возможности спокойно рисовать. Кендл вынуждена была работать в кухне, потому что только в кухне не было ковров, а тут – ну это просто смешно: мать то и дело как бы случайно проходила мимо, и как бы невзначай поглядывала через плечо Кендл, и настолько демонстративно не комментировала, что это ее молчание само по себе было достаточным комментарием.
– У бабушки было лучше, – сказала Кендл. Она имела в виду, что лучше, потому что никто не сопел ей в спину.
Но Элис, истолковав по-своему, сразу же предложила:
– Давай я позвоню бабушке и спрошу, можно ли тебе еще разок прийти, чтобы она дала тебе несколько полезных советов?
И Кендл не стала переубеждать мать.
Вот так они и начали рисовать в студии у Мерси примерно раз в неделю. Никакого определенного времени не выделили, хотя Элис предпочла бы такой вариант.
– Я ей сказала, – жаловалась она Кендл. – Сказала: «Может, мы будем заниматься, например, днем по понедельникам?» – но твоя бабушка ответила: «Я не уверена, будут у меня свободны понедельники или нет». Я говорю: «Хорошо, а есть день, в котором ты уверена?» – а она: «Вообще-то нет». Чем она там занимается, хотела бы я знать. Чем так загружена? Не видно, чтобы к ней ломилась толпа клиентов.
Поэтому иногда Кендл ходила в студию по понедельникам, а иногда по четвергам или в какой-нибудь другой день. А потом начался учебный год, и по будням на занятия уже не осталось времени, единственные свободные часы нашлись только по субботам и воскресеньям.
– Увидишь, что твоя бабушка скажет, – фыркнула Элис. – Она скажет: «Ну, я не могу быть уверена», – противным старушечьим фальцетом передразнила Элис, хотя голос у Мерси вовсе не был старческим.