Но сейчас ей казалось, что «Кевин Лейни» прозвучало как-то не совсем правильно. Так бывает, когда много раз повторяешь слово и оно постепенно начинает казаться незнакомым. Неужели ее отца правда зовут Кевин Лейни? Поезд совсем затих, теперь смолк не только стук колес, но и урчание кондиционеров, и сразу стало очень жарко. Потом в громкоговорителе раздался голос – не знакомого кондуктора, а чей-то еще – и сказал, что поезд подходит к станции. Пассажиры оживились, самые нетерпеливые уже стояли в проходе. Какой-то ребенок начал пролезать вперед, толкать всех. Наконец поезд вновь тронулся, кондиционеры заработали, они выехали на свет, чудесный предвечерний свет, и поезд замедлил ход и остановился, и люди в проходе качнулись было вперед. Но тут ожили динамики и голос сказал, что двери пока не откроют. Надо немного подождать. И опять недовольный ропот. Несколько человек вернулись на свои места, но большинство остались стоять, один так близко к Кендл, что рукав сложенного плаща, висевшего на локте, задевал ее по голове. Кендл почувствовала, что если не сможет немедленно выскочить из поезда, то сломается, как ветка, которую наклоняли, наклоняли, наклоняли; она больше не вынесет этого. Но потом – оп! Ее кондуктор. Милый, милый кондуктор протискивается сквозь толпу в проходе и пробирается прямо к ней.
– Все в порядке, юная леди?
– А как моя бабушка?
– Ею сейчас занимаются, – сказал он. – С ней все в порядке, и она молодец. А вы пойдемте со мной, я вас провожу.
Кендл должна была бы напомнить, что двери еще закрыты, но не стала. Ей хотелось верить, что как только они вдвоем доберутся до ближайших дверей, те волшебным образом откроются перед ними. И так оно и случилось. Они вышли на площадку, и двери тут же растворились, и Кендл шагнула из поезда прямо в объятия отца.
Он сказал, что все уже хорошо, они сейчас пойдут к машине и поедут домой, чтобы все рассказать маме. Кендл не спросила, что они должны рассказать. Она догадалась. Ни слова не говоря, она шла рядом с отцом к лестнице и не проронила ни слезинки, пока он не сказал:
– Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это, девочка моя.
И тут Кендл сломалась. Ему пришлось подхватить дочь под локоть, иначе она упала бы, и она повернулась, и уткнулась лицом ему в грудь, и разрыдалась так горько, что промочила его рубашку, а он все повторял:
– Ну что ты, ну полно. Я понимаю. Ты пережила ужасное потрясение. Бедняжка моя.
Но она плакала вовсе не из-за потрясения. Она плакала, потому что только что бросила единственного человека на свете, который называл ее Кендал.
7
К лету 2014 года из всех Гарреттов в Балтиморе остались Лили и Эдди. Не под одной крышей, разумеется. Лили так и жила в своем старом доме в Сидаркрофт, хотя Моррис скончался от рака прошлой зимой. А Эдди купил дом в Хэмпдене, и все семейство сочло это забавным в свете того факта, что Робин и Мерси именно из Хэмпдена сбежали шестьдесят лет назад. Ныне, однако, этот район считался хипстерским. Жителям порой приходилось оставлять машины за несколько кварталов от дома, потому что улицы забиты чужаками, приезжающими пообедать в стильных ресторанах и пройтись по модным ювелирным салонам.
Робин и Мерси уже умерли – Робин меньше чем через год после Мерси, как будто не видел смысла жить без нее, – а Элис с Кевином переехали во Флориду, где Кевин мог круглый год играть в гольф, а Элис инспектировать курсы в местном колледже. Лили, теоретически, тоже вышла на пенсию, но, как прежде ее отец, норовила время от времени заглянуть в магазин, исключительно чтобы держать руку на пульсе, как она говорила. Эдди всегда был ей рад, сообщал новости о ее любимых давних клиентах и знакомил с новыми линейками продуктов. («Биде! – фыркала она. – Только этого не хватало! Кто тут в Балтиморе вообще знает, что такое биде?») Эдди еще подростком начал работать в «Веллингтоне». Из всех внуков Робина он единственный унаследовал страсть деда к инструментам, его интерес к тому, как работают разные механизмы и как бы придумать, чтобы они работали лучше. И правильно, что он взял на себя управление семейным бизнесом. Сначала шли разговоры насчет того, чтобы Эдди пошел работать в отцовскую фирму, но парень не проявлял ни малейшего энтузиазма, строительство торговых центров и загородной недвижимости – такое не для него. Впрочем, разговоры эти вел исключительно Кевин, не Эдди.
Однако за пределами семейного магазина Лили с Эдди почти не пересекались. У нее были свои друзья, у него свои. Каждый из них жил собственной отдельной жизнью.
Поэтому Эдди несколько удивился, когда однажды воскресным утром она позвонила ему домой и пригласила на обед.
– Пообедать? – переспросил он. – В смысле, сегодня?
– Я понимаю, что надо было предупредить заранее, – сказала Лили. – Но я как раз пакую вещи и, пока еще не позвонила в Армию спасения, хочу предложить тебе глянуть, не пригодится ли тебе что-нибудь отсюда.
– Почему ты пакуешь вещи?
– Переезжаю в Эшвилл, в Северную Каролину, помочь Серене с малышом.
– Да ты что! Переезжаешь навсегда?
– Именно.
– Продаешь дом? Собираешься купить новый?
– Да нет, новый покупать не собираюсь. Ни к чему. У Серены с Джеффом есть отдельная квартира на третьем этаже.
Эдди растерялся. Новость застала его врасплох. Он стоял, сжимая в руке телефонную трубку и невидящим взглядом уставившись на стенной календарь, в пальцах левой руки повис секатор.
– Серена просто в истерике! – говорила Лили, и голос у нее почему-то был довольный. – Она так рыдала, когда позвонила, что я не могла разобрать, что она говорит, но в итоге выяснилось, что, оказывается, материнство дается ей гораздо труднее, чем она рассчитывала.
– Э, ну да, наверное… а сколько ребенку?
– Четыре с половиной недели.
Он не помнил, как зовут ребенка. И даже какого он пола, если начистоту. Избегая местоимений, Эдди спросил:
– Возможно, это обычные детские колики или типа того?
– И что? Это же Серена рыдает, а не малыш Питер.
Питер. Ясно.
– Я хотел сказать, – уточнил Эдди, – может, сейчас просто трудный момент и скоро все наладится? Она возьмет себя в руки, и тебе вовсе не нужно переезжать насовсем.
– Ну конечно, это просто трудный момент! Она быстро приноровится, я знаю Серену. Поэтому мне нужно действовать мигом, раз-раз, пока она не сообразила, что не так уж сильно во мне нуждается.
Эдди захохотал.
– Что смешного?
– Я бы советовал тебе не выставлять пока дом на продажу, – сказал он.
– Поздно! Я уже предложила его «Додд», из группы «Голдман». Бывшей фирме Морриса.
– Вон оно что.
– Так ты придешь на обед или как?
– Да, конечно. С удовольствием.
Он решил, что возьмет несколько безделушек, чисто из вежливости, а потом возвратит их, когда Лили вернется. Потому что она непременно вернется, он был уверен. Серена окажется более чем адекватной в трудностях материнства. А Лили – навсегда «девушка из Балтимора», до мозга костей. Она там ошалеет, в этом Эшвилле. Они договорились, в какое время ему удобнее пообедать, – в час дня, а значит, он будет страшно голоден, потому что встает в шесть. Эдди повесил трубку и пошел во двор закончить с подрезанием кустов. Клод все еще сидел за столом в патио, пил кофе и читал воскресную газету. Он не любил ни вставать рано, ни возиться в саду. Это сразу понятно, достаточно на него взглянуть – уютный, пухлый, сутулый, неопрятная косматая борода и заляпанные очки. Завидев Эдди, он вопросительно приподнял бровь, и Эдди пояснил:
– Это моя тетушка Лили.
– Как она поживает? – спросил Клод.
– Говорит, что переезжает. Перебирается в Эшвилл помочь с внуком и хочет, чтобы я зашел к ней на обед, а она покажет мне всякое барахло, которое она оставляет, вдруг мне что-нибудь пригодится.
– Когда, сегодня?
– Угу.
– Тогда глянь, не найдется ли у нее старых настольных ламп.
Клод вечно жаловался, что ему негде читать, света не хватает.
– Посмотрю, – пообещал Эдди. – Но готов спорить на что угодно, не пройдет и года, как она вернется и будет искать, куда они подевались.
Клод фыркнул. У него не было никаких оснований ставить на те или иные поступки тетушки Лили, он же с ней никогда в жизни не встречался.
Клод был гораздо более откровенен, чем Эдди. Он представил Эдди своим родителям много лет назад, и с тех пор они регулярно встречались по воскресеньям за ужином. Но семейство Эдди никогда не видело Клода. Вообще-то они даже не знали о его существовании.
К счастью, Клод был из тех редких людей, кто принимает слабости и промахи любимых, философски пожимая плечами и не произнося ни слова. И когда сейчас Эдди сказал: «Прости, что смоюсь на время обеда», Клод лишь кивнул: «Да все нормально» – и вернулся к своей газете.
А Эдди, чуть помедлив, вновь занялся обрезкой нандины.
– Ты считаешь, я поступаю опрометчиво, – встретила его Лили на пороге. Он даже войти еще не успел. – Думаешь, я пожалею, что продаю дом. Но нет, Эдди, поверь. Я знаю, что делаю.
Он принес с собой бутылку вина и приоделся как для выхода в люди – насколько вообще способен был принарядиться. Хотя внешне Эдди был похож на отца, но давным-давно сменил щегольской стиль Кевина на более подходящий своему месту работы: футболки и мешковатые штаны. Однако сегодня футболка была с воротником и пуговками спереди, а штаны свежевыстиранные. Лили же, напротив, оделась как для тяжелой работы. Вытертые джинсы, майка-алкоголичка, открывавшая увядшие руки, седые волосы небрежно стянуты в хвост простой резинкой, лишь бы не мешались.
– Вино! – обрадовалась она. – Как мило. Но не позволяй мне увлекаться, нам еще предстоит таскать много чего. – И продолжила говорить, ведя его через гостиную: – Ты хоть отчасти представляешь, каково это – быть матерью Серены? Она же всегда была такая рассудительная, такая правильная. Прямо как твоя мать. Прости. И сначала я думала, что с появлением ребенка ничего не изменится. Я ездила к ним на рождение, и Серена была вся такая сияющая, прямо мадонна, и такая, хм, благостная. Но это пока Питер только родился и все время спал. Через пару недель, когда я уже вернулась домой, а малыш обрел индивидуальность, она и начала звонить.