(Род. в 1914 г.)
Фамилия писателя на кастильском наречии означает «дубы» — и пристрастие к сильным натурам, к героям, умеющим хранить достоинство даже под пытками, отличает все творчество Роблеса. «Здесь мы слышим обычно самые личные ноты в его голосе», — заметил по этому поводу Андре Вюрмсер.
Своему отцу, который был каменщиком и умер от тифа незадолго до рождения сына, посвятил Эмманюэль Роблес роман «Мужской труд» (1943) — «моему отцу, рабочим и инженерам… всем тем, кто учил меня правде». Книга получила Большую литературную премию Алжира, а два года спустя — Популистскую премию в Париже. С той поры и выявился интерес Роблеса к волевым, противостоящим абсурду человеческим характерам. Их он искал в историческом прошлом (пьесы «Монсера», 1948; роман «Ножи», 1956; «Речь и защиту мятежника», 1965); их видел рядом с собой в дни второй мировой войны, когда, будучи военным корреспондентом, участвовал во многих воздушных операциях (повести «Ночи над миром», 1944; романы. «Везувий», 1961; «Итальянская весна», 1970); ими восхищался, слушая рассказы о республиканцах Испании (повесть «Навстречу смерти», 1951); им отдавал свои симпатии, взволнованно следя за пламенем свободы, разгорающимся в Алжире — стране, с которой связан рождением, литературным дебютом (роман «Действие», 1937), дружескими узами (М. Фераун, А. Камю, М.-П. Фуше). Алжиру посвящены лучшие страницы творчества Роблеса — книга воспоминаний «Юные времена» (1961), ставшая как бы прологом к книге «Бурные времена» (1974), роман «На городских холмах» (премия Фемина 1948 года), ряд новелл (в сборнике «Человек в апреле», 1959), публицистические очерки.
О родине своей, Алжире, об отчаянном нигилизме юных (роман «Половодье», 1964), о ницшеанских мечтах реваншистов (роман «Морская прогулка», 1968) и правоте непокорившихся (новелла «Гвоздики») Роблес рассказывает в присущей ему строгой реалистической манере, мастерски используя богатые возможности диалога и портретных зарисовок. Он говорил о себе, что отдает предпочтение «театральной технике и острым конфликтам, где герои скрещивают свои «истины», как фехтовальщики — шпаги». Это предпочтение лежит в основе динамизма его новелл и романов и определяет обращение Роблеса к драматургии, кинематографу, телевидению.
С 1973 года Роблес — член Гонкуровской Академии.
Emmanuel Robles: «Nuits sur le monde» («Ночи над миром»), 1944; «La Mort en face» («Навстречу смерти»), 1951; «L'Homme d'avril» («Человек в апреле»), 1959; «L'Ombre et la rive» («Тень и берег»), 1972.
Новелла «Гвоздики» («Les Oeillets») входит в сборник «Тень и берег».
Гвоздики
— Не бойтесь, мадемуазель, эти молодчики вас даже не разглядят.
Да она и не боялась. Скорее уж чувствовала любопытство, и отвращение тоже. Люсьена следила, как полицейские в форме, полностью освободив одну стену комнаты, устанавливали против нее две мощные лампы. Подумать только, ведь она должна была уехать из Барселоны сегодня же вечером, отпуск ее кончился. Один из трех полицейских инспекторов, тот, кого звали Альвеар, сухонький брюнет, вел себя с ней со слащавой любезностью, от чего ей становилось не по себе.
— И они никогда не узнают, какие прекрасные глаза на них смотрели!
Что за нелепость! Ей было жарко, она прислушивалась к шепоту и шуму шагов в коридоре и жалела о том, что была утром так неосторожна. Если дело примет дурной оборот или ее просто решат задержать для дальнейшего расследования, уехать сегодня ей не удастся. Мысль об отъезде постепенно заслоняла ее непосредственные впечатления и наполняла мучительной тревогой.
— Пять минут, и все будет кончено, — говорил Альвеар со своим севильским акцентом.
Неужели на лице ее отражалось такое волнение, что этот идиот счел необходимым ее успокоить? Люсьена, скрестив ноги, сидела на соломенном стуле посреди комнаты, за светлой линией от ламп, и тщательно подкрашивала губы, продолжая, однако, следить в зеркальце пудреницы за снующими взад и вперед полицейскими, которые оканчивали свои приготовления. «В другой раз буду держать язык за зубами», — думала она.
Все началось предыдущей ночью. Изнемогая от июльской жары, Люсьена поднялась с постели и вышла на балкон отеля подышать свежим воздухом. Балкон выходил на улицу, пустынную в этот час. Лишь изредка проезжали — в сторону порта — грузовики, всего два или три за то время, пока она, опершись на перила, наслаждалась свежим ветерком, веявшим с моря, и вспоминала о трех неделях отпуска, половину которого она провела у друзей в Танжере, о трех неделях, пролетевших так быстро… Внизу, под деревьями, крался какой-то мужчина, ее он не замечал. Невольно заинтересовавшись, она стала следить за ним. Он остановился у газетного киоска, достал тюбик клея, затем вытащил из-за пазухи листок бумаги, разгладил его и быстро, двумя-тремя точными движениями, приклеил. В тусклом свете фонаря, горевшего на перекрестке, Люсьена разглядела лишь одно слово, написанное большими буквами: pueblo.
Ничего больше на таком расстоянии разобрать было невозможно. Люсьена еще не успела понять, что происходит, как вдруг услышала тихий свист. Незнакомец, встревожившись, посмотрел в конец улицы, где должен был стоять его товарищ. Его взгляд скользнул по балкону. От волнения Люсьена плохо рассмотрела его лицо, наполовину скрытое пышной шевелюрой, похожей на берет. А незнакомец уже убегал — стремительно и удивительно легко. В то же мгновение из соседней улицы показалась большая черная машина с включенными фарами и сразу же повернула к отелю. Улица, окутанная летним туманом, скрывавшим все небо, казалось, вдруг замерла. Машина проехала вдоль тротуара и остановилась около киоска. Из нее тут же выпрыгнул полицейский, бросился к листовке и раздраженно сорвал ее. Люсьена услышала, как рвется бумага. Фары автомобиля были похожи на огромные глаза хищного зверя. Погоня возобновилась, а где-то далеко в порту просигналил буксир: он дал всего лишь один гудок, но властный, как бы требуя внимания. Зябко поеживаясь, Люсьена запахнула пижамную курточку. И тут раздался выстрел, по-видимому, совсем близко, резкий, без эха.
Утром, во время завтрака за общим столом, старик болезненного вида, с бескровными губами, упомянул о выстреле, который его разбудил. Выстрел слышали еще несколько человек. Не подумав, Люсьена рассказала о том, что видела: какой-то мужчина наклеивал листовку, вероятно, крамольную. За ним погнались полицейские. Очевидно, выстрел связан с этой историей. Ни комментариев, ни вопросов не последовало. Такая осторожность отчасти удивила Люсьену, но она быстро забыла об этом разговоре. А через час, когда Люсьена собралась было выйти, инспектор Альвеар, еще с одним полицейским, явились допросить ее, и администратор гостиницы, мадам Руис, проводила их каким-то странно пристальным взглядом. Люсьена, теперь уже настороже, заявила, что не может сообщить никаких примет того человека, во-первых, из-за плохого освещения, а во-вторых, потому что все произошло слишком быстро. Слова ее вроде бы убедили Альвеара. Однако он, чуть иронично улыбаясь, не отводил от нее изучающего взгляда. Когда Альвеар решил подняться в ее комнату, Люсьена стала было возражать, но он попросил администратора сопровождать его, и Люсьена пошла за ними, не скрывая своего неудовольствия, что, видимо, забавляло инспектора. Не говоря ни слова, Альвеар долго рассматривал с балкона газетный киоск, деревья вдоль тротуара. Казалось, на этом все и закончилось.
Днем, возвращаясь из бассейна, Люсьена увидела в холле тех же полицейских. Должно быть, они давно ее ждали: пепельница на столике была полна окурков. Сначала она отказалась пойти с ними, хотя Альвеар предъявил ей бумагу с гербовой печатью. Тогда он, не переставая улыбаться, любезно взял ее под руку: ну право же, это чистая формальность, она отнимет у нее всего несколько минут…
Вдруг обе лампы разом вспыхнули и залили противоположную стену ослепительной белизной. Мужчины, которых вталкивали в комнату, жмурились от этого резкого света. Их было восемь, одеты все были просто. Одни пытались, принять безразличный вид, другие не могли скрыть своего волнения. И только один вел себя совершенно непринужденно — третий слева, молодой парень, треугольное лицо которого, хитрое и лукавое, напоминало мордочку кошки. Это он вчера расклеивал листовки. В верхний карман его потертой куртки был вдет полураспустившийся цветок белой в крапинку гвоздики — украшение не совсем обычное, однако прекрасно сочетающееся с его хитроватыми глазами и видом благонамеренного человека, у которого зря отнимают время и который старается с достоинством перенести эту досадную неприятность. Сомнений нет — вчерашний незнакомец: ладная фигура, густые волосы… Одних лет с Люсьеной: примерно, двадцать шесть — двадцать восемь. Его сильные руки висели вдоль тела, как ему и было приказано. Выстроенные в ряд восемь арестованных моргали глазами, ослепленные до боли мощными потоками света, но кое-кто старался высмотреть Люсьену в ее затемненном укрытии. Она чувствовала себя опозоренной, загнанной в ловушку, но понимала, что присутствие здесь этого парня обязывает ее владеть собой. Главное, обращать на него не больше внимания, чем на остальных, не выдать своего волнения. Она повернулась к последнему в ряду. У нее перехватило дыхание. Она хотела немедленно сказать, что ни один из этих людей не похож на того, кого они ищут. Но не смогла произнести ни слова. Стоявшие за ее спиной полицейские молча ждали. Неужели они думают, что она старается сосредоточиться, чтобы не ошибиться? Мысль о том, что они истолковывают ее молчание в свою пользу, была для Люсьены невыносимой. Ее взгляд скользил по лицам выстроенных перед ней людей. Все человеческие горести словно запечатлелись на этих лицах, и только парень с гвоздикой, казалось, подсмеивается над ней, хотя он, как и все остальные, принял позу точно по инструкции — ноги вместе, руки по швам, поднятая голова.
— Итак, — сказал маленький Альвеар, — никого не узнаете?
Она пожала плечами, не зная, что ответить, еле сдерживая слезы, но изо всех сил стараясь показать, что она спокойна и что ей скрывать нечего.
В ярком свете ламп волосы парня с гвоздикой блестели, как каска. Его лицо, на первый взгляд не слишком выразительное, светилось каким-то внутренним весельем.
— А вот тот, в синем… посмотрите хорошенько!
Альвеар указывал на соседа парня с гвоздикой — тоже молодого парня в синем комбинезоне, с впалыми щеками и диковатым взглядом.
— Его тоже схватили рядом с вашим отелем.
— Я же вам сказала, что не разглядела лицо.
— Ну и что же? А фигура, походка? — уже начиная терять терпение, сказал Альвеар.
Люсьена почувствовала, что ненавидит его. Как ловко он обманул ее. Ничего себе формальность! Эта чудовищная сцена — простая формальность! Люсьена встала. Она знала, что очень бледна. Знала потому, что у нее не только пересохли губы, но и стянуло кожу на лице. Похоже, Альвеар внимательно следит за ее реакцией. Она небрежно отвернулась от арестованных, давая понять, что считает опознание законченным, бесполезным.
— Минутку, мадемуазель. А сосед?
— Старик?
— Нет, слева. Вон тот, с гвоздикой.
— Нет, нет! — сказала она.
В ту же минуту она поняла, что, отвечая, не проследила за своим тоном, и ей показалось, что сердце ее перестает биться и в мертвой тишине продолжает звучать только голос Альвеара — приглушенный, слащавый.
— Гм, вы слишком категоричны. Вы говорите, что не можете узнать того типа, а в то же время утверждаете, что этот субъект не имеет с ним ничего общего.
Она испугалась. Уж очень ловок был этот Альвеар, привычный к очным ставкам, умеющий обращаться с неразговорчивыми свидетелями.
— Не могла же я не заметить такой роскошной шевелюры, — сказала она на этот раз игриво, стараясь попасть в тон Альвеару. А он курил, и, когда поднес сигарету ко рту, на руке его блеснул перстень, как будто Альвеар подавал кому-то условный сигнал.
— Ну, все? — спросила Люсьена.
Инспектор не ответил. Он затягивался сигаретой с тем же задумчивым выражением, что и на балконе отеля, но теперь его молчание тревожило Люсьену. Пышущие жаром лампы на стальных штативах рассекали комнату на две зоны: зону тени, где сидела она сама с полицейскими, и зону беспощадного света, где в нервном напряжении или с деланным безразличием ждали восемь арестованных. И только парень с гвоздикой, казалось, чувствовал себя по-прежнему непринужденно, и в глазах его горел все тот же насмешливый огонек. Если его опознают, то изобьют до полусмерти, чтобы он выдал сообщников, а потом запрячут на долгие годы в тюрьму. Эта мысль ужаснула Люсьену, она не могла больше терпеть мучительную пытку, в ней накипало возмущение, и она готова была выразить его вслух, но какая-то инстинктивная осторожность удерживала ее. Как будто угадав ее мысли, инспектор заговорил все так же чересчур любезно и многозначительно:
— Похоже, этим субъектом вы интересуетесь больше, чем всеми прочими?
Люсьена невольно вздрогнула. Она заставила себя ответить шутливым тоном:
— Я?.. Я просто в восторге от его шевелюры.
Альвеар в свою очередь улыбнулся, что еще усугубило опасения Люсьены. Неужели она совершила ошибку? Неужели она указала на примету, да еще такую редкую? А инспектор уже склонился к ней с видом сообщника:
— И этот молодой Самсон рано или поздно найдет свою Далилу…
— Может быть, хватит? — тотчас ответила она, уязвленная намеком, твердо решив как можно скорее покончить с этим делом из страха попасть в ловушку и невольно выдать человека с гвоздикой. Повернувшись к инспектору, она повторила еще настойчивее:
— Все? Можно идти?
— Разумеется.
Лицо у него стало каменным. Люсьена направилась к двери, где стояли двое часовых: ноги врозь, руки за спиной. При виде этих людей ее охватил страх. А вдруг это просто хитрость инспектора? Хочет довести ее до нервного срыва и заставить выдать себя. Но нет. Никто ее не задерживал. Альвеар провожал ее по коридору, галантно благодарил, это взбесило ее окончательно, и она сухо сказала:
— Вы вовсе не обязаны меня благодарить.
На них упал свет из большого окна, выходящего во внутренний двор. Освещенное сбоку, в резком контрасте света и тени, лицо Альвеара показалось вдруг уже не таким слащавым, а грубым и злым.
— Почему вы не хотите принять мою благодарность, мадемуазель? Вы добросовестно работали вместе со мной. Хочу надеяться: если бы вы узнали злоумышленника, вы бы мне об этом сообщили.
Он шел следом за ней, и его каблуки гулко стучали но плитам пола. Люсьена чуть было не взорвалась. Ее захлестнула волна возмущения. Но в последний момент она овладела собой и промолчала.
— Разве нет? — сказал инспектор примирительным тоном.
Вот где она — ловушка. Если сейчас она открыто выскажет свою враждебность и свое отвращение, неизвестно, чем еще кончится эта сцена.
— Не тот случай, — сказала она в конце концов.
Они уже подошли к лестнице.
— Вы не ответили на вопрос, — усмехнулся Альвеар.
Осторожно, опасность, опасность! Эти слова вспыхивали и гасли в ее лихорадочно работавшем мозгу.
— Ну а в том случае, если бы вы все же его узнали, вы бы… сообщили?
Люсьена угадала тайный провокационный смысл этой почти незаметной паузы перед последним словом. Она посмотрела вниз и у подножья лестницы увидела часового — по его портупее скользили солнечные блики.
— А почему бы и нет? — сказала она.
Опершись правой рукой о перила, инспектор, казалось, обдумывал ее ответ.
— Ну что ж, — проговорил он наконец не слишком уверенно.
Люсьена поняла, что нервы ее сейчас сдадут, и в ту же самую минуту услышала свой собственный голос:
— А теперь вы их отпустите?
Ох, какая неосторожность! Разве такие вопросы, даже произнесенные безразличным тоном, не свидетельствуют о тайной симпатии? Альвеар слегка поклонился и ответил точно так же, как она:
— А почему бы и нет?
Лучше уж было не настаивать. Люсьене захотелось броситься вниз по лестнице, но она сдержалась и после некоторого колебания начала спускаться с нарочитым спокойствием. Все время, пока она шла вниз, она чувствовала на себе взгляд инспектора — тот следил за ней, перегнувшись через перила.
Очутившись на улице, она перешла на другую сторону и стала ждать свободное такси. И тут она увидела тех восьмерых. Они разошлись, не сказав друг другу ни слова, явно желая как можно скорее уйти от здания полиции; они даже не заметили Люсьену на противоположном тротуаре. А парень с гвоздикой сначала закурил и только потом удалился пружинистым шагом гимнаста.
Люсьена вернулась в отель и не выходила оттуда до самого вечера. Задолго до отъезда она расплатилась с мадам Руис, которая ограничилась лишь намеком на дневные события. Зато она не поскупилась на пожелания счастливого пути, напомнив Люсьене, что забронировала ей прекрасное место у окна.
Уже наступила ночь, когда Люсьена добралась до вокзала. Невесомая голубая ночь. В глаза ей бросились выписанные кроваво-красной краской слова какого-то плаката: Mas sacerdotes —…больше священников! — и она вспомнила вчерашнюю листовку.
Люсьена вышла на перрон, когда поезд во Францию только что подали. Весь день сердце ее сжимала тревога, и только близость отъезда принесла ей хоть какое-то облегчение. Под широким сводом вокзала метались тени, их будто подстегивали обрывочные слова, которые время от времени выбрасывала из себя гигантская глотка громкоговорителя.
В купе было пусто и темно. Впрочем, и во всем вагоне пока еще никого не было. Взглянув на билет, врученный ей мадам Руис, Люсьена нашла свое место, но его уже заняли — там лежал какой-то предмет, который она в темноте не рассмотрела. Неприятно удивленная, она повернула выключатель над дверью — вспыхнул верхний свет, и тут она увидела букет белых в крапинку гвоздик.
Цветы были связаны стебельком рафии, они были совсем свежие и пахли весной. Люсьена стремительно опустила стекло, осмотрела перрон, где суетились пассажиры, но никто как будто не обращал на нее особого внимания. Две пожилые дамы с трудом взбирались в вагон; солдаты наполняли фляги из крана… По соседнему пути бесшумно скользил паровоз, а громкоговоритель продолжал взывать к кому-то, хотя призывы его были подобны гласу вопиющего в пустыне. Но Люсьена теперь знала, что вокруг нее не пустыня; недаром по ее телу разливалось тепло и освобождало от тяжести, только что грозившей ее раздавить. И до самого отъезда она так и стояла у окна, на виду у всех, со своими цветами в руках.