(Род. в 1918 г.)
Дрюон — парижанин. Воспитывался в аристократической семье. В 1936 году закончил лицей, учился на факультете права в Сорбонне. Объявление второй мировой войны застало Дрюона в Сомю-ре, где он занимался в кавалерийском училище. В июне 1940 года участвовал в сражении на Луаре, в 1942 году уехал в Англию, где вступил добровольцем в вооруженные силы Свободной Франции. Морис Дрюон — один из соавторов прославленной «Песни партизан» (1943). С 1944 года он вновь на театре военных действий в качестве военного корреспондента (сначала в Алжире, затем во Франции, Германии и Голландии).
Эпизоды военного времени Дрюон запечатлел в документальном очерке «Поезд 12 ноября» (1943), в реалистической повести «Последняя бригада» (1946). Во многих своих рассказах он поведал о воинских подвигах французов в период «странной войны». Из бесконечной череды событий художник «вырвал» кадры, свидетельствующие об отваге солдат и доблести их военачальников. В обрисовке солдат зачастую сказывается обедненное представление писателя о народном характере. Незаурядный дар рассказчика Дрюон проявляет, когда, не идеализируя героя-аристократа, видит в нем одного из многих участников сражения с врагом. Художник метко схватывает совмещение в облике своих персонажей величественного и смешного, современного и анахроничного. Включение деталей рыцарского эпоса в реалистическую ткань новеллы порой происходит органично. Резонанс великого прошлого Франции в ее катастрофическом настоящем, предельная «спрессованность» исторических эпох — все это воспринимается как новаторский штрих в реалистической новелле XX века.
Эпоха Сопротивления побудила Дрюона к размышлениям о причинах национальной трагедии Франции. В трилогии «Сильные мира сего» (1948–1951, окончательная редакция — 1968 год) художник вынес приговор эгоизму и социальной безответственности буржуазии в период между двумя войнами. В судьбах четырех поколений буржуазной семьи Дрюон отразил историю всего собственнического мира первой половины XX века, показав, как индивидуалистическая мораль буржуазии духовно умерщвляет человека, а ее социальная практика неотвратимо влечет за собой политику Мюнхена и национальную катастрофу. «Сильные мира сего» — классическое произведение критического реализма во французской литературе 40–50-х годов. Закономерно, что Дрюон опирается здесь на опыт великих реалистов: Бальзака, Золя, Льва Толстого. В этюдах «Взрослый возраст» (1960) и «Как творил этот гигант» (1965) он рассказал об идейном влиянии Толстого на собственное творчество.
Морис Дрюон — автор афористических «Заметок» (1952), серии остросюжетных исторических романов «Проклятые короли» (1955–1960, окончательная редакция — 1967 год), дилогии «Мемуары. Зевса» (1963–1967), памфлета о майских волнениях 1968 года во Франции «Будущее в замешательстве», где с позиций защиты существующего строя он подверг резкой критике экзистенциализм и его воздействие на молодежь.
Художник убежден, что молодые поколения должны, знать историю, свое прошлое. В речи, посвященной двадцатилетию со дня победы над фашистской Германией, писатель говорил: «Эта победа была торжеством идеи справедливости над идеей силы, понятия «человек» над понятием «раса», свободы над принуждением… Это не музейная победа. И спустя двадцать лет — это живая победа, и как живую ее нужно понять, защищать и любить».
В 1967 году Дрюон избран во Французскую академию.
Maurice Druon: «Des «Seigneurs de la plaine» a «L'ho-tel de Mondez» («От «Властелинов равнины» до «Особняка Мондез»), 1962; «Le bonheur des uns…» («Счастье одних…»), 1967.
Рассказ «Рыцарь» («Le Chevalier») входит в состав обоих сборников.
Рыцарь
— Господину маркизу следовало бы прихватить с собой сапоги.
— Вы полагаете, Альбер?
Маркиз де Бурсье де Новуази был занят составлением завещания; он сидел за своим бюро, и его крохотные ножки болтались в воздухе в нескольких сантиметрах от пола.
— Ох уж эта мне мобилизация… до чего некстати! — добавил он.
— Тем более, — продолжал его камердинер, — что на армейском складе господину маркизу наверняка не подберут сапог по размеру. Да и в афишах объявлено, что мобилизованным, которые явятся с собственной обувью, будет выплачено возмещение.
— Ну что ж, пусть так, договорились. И вот еще что… Ах, да! Снимите саблю, которая висит в галерее.
— Саблю покойного господина маркиза?
— Да-да. Потому что, насколько мне помнится, когда я служил в полку, казенные сабли были чересчур тяжелы для меня. И еще… погодите, Альбер… мой крест… не забудьте достать мой крест!
Маркиз де Бурсье, которому шел четвертый десяток, был и в самом деле очень мал. Несмотря на то, что он ходил на высоких каблуках и взбивал свои мягкие волнистые волосы, зачесанные на прямой пробор, ему никак не удавалось достичь роста нормального мужчины.
Он вернулся к своему завещанию, которое начиналось словами: «Отправляясь в армию Республики и не зная, что ждет меня впереди…»
По этому завещанию маркиз де Бурсье, холостяк, оставлял племяннику, виконту де Новуази, все свое состояние, «или, вернее, все то, что еще уцелело от этих плутов нотариусов», иными словами, принимая во внимание закладные и прочие долги, не оставлял почти ничего.
Он накапал своей короткой пухлой ручкой немного воска на конверт, повторяя:
— Ох уж эта мобилизация… до чего некстати!
Затем, прихватив две свои лучшие пары сапог и отцовскую саблю, он направился в Каркассонские кавалерийские казармы. Маркиз был старшиной запаса. По прибытии ему предложили заполнить опросный листок. Против слова «Фамилия» он поставил: де Бурсье де Новуази, против слова «Имя» — Юрген Луи Мари. Потом, не обнаружив места для титулов и почетных званий, остановился на графе «Специальность» и ничтоже сумняшеся вписал в нее: «рыцарь Мальтийского ордена».
В первый день на этом все и кончилось.
О возмещении за собственные сапоги никто даже не заикнулся. Маркиз, впрочем, его и не принял бы. Но замечание он все же сделал из принципа: бросалось в глаза, что армейские интенданты — плуты.
Зато неподъемную и громоздкую саблю ему тем не менее всучили, хотя он и сказал, что у него есть своя.
Два дня спустя, когда он шел через казарменный двор, его окликнул краснолицый майор:
— Скажите, друг мой, вы были инструктором в Со-мюрском кавалерийском училище?
— Нет, господин майор.
— Вы проходили службу в частях спаги?
— Нет, господин майор.
— Почему же, в таком случае, вы носите позолоченные шпоры?
— У меня есть на это право, господин майор: я — рыцарь Мальтийского ордена.
— А, так это у вас специальность — рыцарь Мальтийского ордена? Весьма сожалею, месье! Мальтийский орден — орден не военный…
— Простите, господин майор: как раз напротив, Мальтийский орден — религиозный военный орден…
— Пусть так, если угодно. Пусть и военный, но для меня он все равно гражданский. Я не могу входить в эти тонкости. Прошу вас надеть никелированные шпоры, как у всех.
Маркиз де Бурсье не стал объяснять этому невежде, под начало которого попал, что, посвящая его в рыцари «именем Господина святого Георгия, стража и миротворца, а также в знак рыцарской чести», ему надели на ноги золотые шпоры, поскольку золото — «самый драгоценный из всех металлов, и только оно может быть поставлено в сравнение с честью».
Маркиз мог бы процитировать еще пятьдесят строк древнего текста, однако вещи такого рода как-то неловко произносить, вытянувшись по стойке смирно.
Короче, шпоры он сменил, но, желая показать, что отнюдь не сдался, прицепил к своему мундиру Мальтийский крест.
Из-за этого креста в гарнизоне возникло некоторое замешательство. Когда старшина де Бурсье с крестом на груди в первый раз вошел в кордегардию, часовой сделал ему на караул. На улице, в сумерках, офицеры неоднократно первыми отдавали ему честь, замечая издали этот белый крест и не понимая, с кем имеют дело.
В казарме среди солдат шли разговоры, что он был офицером иностранной армии, а офицеры избегали к нему обращаться, поскольку неловко было отдавать приказы и делать замечания человеку, выставлявшему напоказ всю свою дворянскую родословную до шестнадцатого колена.
И все же капитан д'Акенвиль как-то вызвал его и сказал:
— Послушайте, Бурсье, не могли бы вы носить просто орденскую ленточку… как все мы?
— Господин капитан, — ответил маркиз, — я рыцарь справедливости и благочестия, и только мой крест…
— Не спорю, — прервал его капитан, — но поверьте мне, Бурсье, здесь это, право же, выглядит нелепо.
— Господин капитан, мне странно слышать подобные слова из ваших уст!
— Послушайте, Бурсье, сделайте, как я говорю. Поймите, рыцари Мальтийского ордена — это в наши дни анахронизм.
— Месье, оскорбляя меня, вы наносите жестокую обиду суверенному ордену святого Иоанна Иерусалимского.
— Ну, если вам угодно так к этому относиться… Поймите, здесь не командорский замок, здесь — казарма!
— Месье, вокруг меня плуты!
— Месье, вы получите пятнадцать суток ареста!
— Месье, я пришлю вам моих секундантов!
Полковник все уладил. Дуэль не состоялась, как не состоялся и арест: маркиза перевели в канцелярию: Вскоре он заявил, что прибыл сюда воевать, а не подшивать «ведомости недостач».
Его включили в состав первого же эскадрона, отбывающего на фронт.
«Я мог бы и повременить недельки две со своей просьбой», — подумал маркиз, обнаружив, что попал под команду капитана д'Акенвиля.
Капитан воздержался от каких бы то ни было замечаний по поводу креста, который маркиз упорно продолжал носить; он только приказал дать Бурсье самую рослую лошадь в эскадроне.
Маркиз был превосходным наездником, но всякий раз, когда ему нужно было сесть в седло, его приходилось подсаживать, как даму, что вызывало смешки. Его самого, однако, это ничуть не задевало, поскольку только так и было естественно садиться в седло дворянину.
В первых же боях старшина де Бурсье де Новуази удивил эскадрон. Он неизменно спешивался последним, чтобы в случае контрприказа избежать необходимости вновь садиться на коня. Оказавшись наконец на земле, он прежде всего отцеплял от седла отцовскую саблю, с котором никогда не расставался.
— Эй вы, Бурсье, долго вы там будете ковыряться с нашем зубочисткой?! — кричал капитан, в то время как часть располагалась на позициях и уже начинали потрескивать автоматы.
Маркиз не отвечал, продолжая заниматься своим делом, неторопливо, с высоко поднятой головой; каска его была слегка сдвинута на затылок, Мальтийский крест сверкал на груди, рукоятка сабли упиралась ему под мышку. Ни разу он не снял перчатки, ни разу не обратился к своим солдатам на «ты», ни разу не лег даже при самом жестоком артиллерийском обстреле. Однажды он, правда, сделал вид, будто счищает грязь со своих сапог. Его хранило какое-то везенье. Когда маркизу говорили об этом, он только пожимал плечами. Эта война, в сущности, его не интересовала.
— Убиваешь неведомо кого, и неведомо кто убивает тебя, — говорил он. — Снаряды летят черт знает откуда. Противник впереди, позади, сбоку; хотел бы я знать, кому бы теперь удалось встретить смерть, сойдясь лицом к лицу с противником.
Как-то под вечер отступавший и уже изрядно потрепанный эскадрон вошел в пустую деревню, где ему надлежало занять позиции. Двери и окна домов были растворены. Солнце садилось. Ярко-красные лучи, отражаясь от стекол, освещали беспорядок в комнатах. Во дворах валялась брошенная впопыхах мебель. Чем беднее были дома, тем позже их покинули. Патруль, высланный на разведку, доложил, что не обнаружено ничего подозрительного.
Когда капитан и штаб эскадрона выехали на главную площадь, их встретила автоматная очередь, двое кавалеристов были тяжело ранены. Немедленно прочесали всю деревню. Скрыться враг не мог. Обшарили каждый переулочек. На всякий случай дали несколько выстрелов в отдушины, но никто не отвечал. Повсюду было совершенно пусто. Капитан вернулся на главную площадь, к церкви. Никого. Он приказал занять оборону.
— Не стоит терять время на этого субъекта, его, должно быть, и след простыл, — сказал капитан.
В этот момент площадь вымело новой очередью, жертвой которой едва не стал адъютант эскадрона. Капитан и все, кто был рядом, прижались к церковной стене, забившись в нишу боковой паперти.
— Отойдите, господин капитан, отойдите! — закричал какой-то солдат. — Стреляют из дома священника.
Дом священника обошли, окружили, ворвались в комнаты, обыскали снизу доверху. Солдаты высунулись из окон. Они подавали знаки, что в доме никого нет. Но как раз в эту минуту пули третьей очереди прошлись по его фасаду.
— Ну, это уж слишком, — возмутились все. — Где бы этот наглец ни прятался, но нахальства ему не занимать! Нужно его найти во что бы то ни стало.
Солдаты, да и сам капитан, начинали нервничать. Опорный пункт мог с минуты на минуту подвергнуться атаке. Уже доносили о показавшихся было вражеских мотоциклистах. Столкновение с противником было неминуемо. И во время боя этот таинственный стрелок будет торчать здесь, посреди деревни, как раз на пересечении трех главных улиц, задерживая связных, создавая помехи и сумятицу как раз в момент, когда важнее всего — порядок.
— Ах ты плут! — воскликнул вдруг старшина Бурсье, встреченный новой очередью, когда он верхом огибал церковь.
Он галопом пересек площадь.
— Ах ты плут! — повторял он.
— В чем дело, Бурсье? Вы ранены? — спросил капитан.
— Нет, господин капитан, все в порядке, благодарю вас. Но я его засек. Он в церкви, он стреляет из окон, с хоров!
— Вы уверены? Ну, нелегко нам будет его взять.
Капитан д'Акенвиль оглядел старую приземистую деревенскую церковь, готическую абсиду которой прорезали узкие окна с потемневшими стеклами, разделенные толстыми каменными контрфорсами.
Человек с автоматом перебегал между этими бойницами и стрелял то из левой, то из правой, прячась за выступами. Если его атаковать, он вскарабкается на колокольню, и тогда попробуй сними его оттуда.
Капитан не хотел жертвовать людьми, да и боеприпасов у него было не столько, чтобы расходовать их на стрельбу по камням.
— Если бы у нас хоть гранаты оставались, — сказал он.
Необходимо было решиться войти в церковь. Кавалеристы переглядывались. Все они до сих пор показали себя людьми отважными. Но сражаться в храме, вести стрельбу среди свечей, аналоев и распятий… А у стрелка, укрывшегося в церкви, наверняка в запасе было несколько полных дисков, а то и целый ящик.
Бурсье подъехал к капитану.
— Господин капитан, — сказал он, — пожалуйста, позвольте мне заняться этим самому.
— Что вы собираетесь сделать?
— Я рыцарь Мальтийского ордена, господин капитан.
— Ну и что с того?
— Как что с того? Мне дано право въезжать в церковь верхом, господин капитан!
И, не ожидая ответа, маркиз вызвал двоих солдат, поставил их по обе стороны высокого портала и приказал им открыть двери, когда он даст команду. Потом застегнул на глазах у оторопевшего эскадрона свои перчатки и выхватил из ножен саблю.
Солнце стояло за спиной маркиза, низкое красное солнце у самого горизонта, озарявшее паперть. Сталь клинка блеснула в его лучах.
— Отворяйте! — крикнул он.
И взял с места галопом…
На стороне маркиза было преимущество внезапности и солнце. К тому же его хранило везенье.
Человек с автоматом ждал чего угодно, только не этого всадника с поднятой саблей, возникшего перед ним в резком, слепящем свете. Он испугался и хотел спрятаться за алтарь, но упал на ступенях, выронив оружье.
Удивленье владеет человеком секунды. За эти секунды стрелок, распростертый на полу, успел хорошо разглядеть кровавый диск солнца между копытами коня, попиравшими плиты. Он еще успел приподняться, подобрать автомат. Палец его был уже на спуске. Выстрелить он не успел. Острие сабли пронзило ему грудь.
Когда маркиз поднял глаза, он увидел в нише над собой каменного «Господина святого Георгия» со шпорами на ногах, только что поразившего своим копьем дракона.
И тут маркиз понял, откуда его везенье. Он спешился и преклонил колени.
Потом он вновь сел в седло, на этот раз сам, воспользовавшись скамьей.
Он выехал шагом; в солнечных лучах на груди его сверкал, отливая розовым, Мальтийский крест.
Старшина де Бурсье де Новуази, рыцарь справедливости и благочестия, отсалютовал своему капитану и вытер саблю о листья вяза, росшего на площади.