1
Дорогая мадам,
не знаю, когда Вы сможете прочитать эти строки. Туссену пока так и не удалось выяснить, где Вас держат, и передать Вам мои письма, и Вы по-прежнему не ведаете, что с Вашей дочерью. Но я надеюсь, что в эти мрачные часы Вы помните о моем обещании заботиться об Адели и оберегать ее от опасностей. Не тревожьтесь о ней, мадам, направьте все усилия на то, чтобы защититься от обвинений этих бешеных псов, которые вознамерились любой ценой вырвать у Вас наследство Гражданина Маркиза.
Не укладывается в голове, как эти недостойные племянники — виконт и молодой маркиз — могут быть такими бессовестными лгунами! Чистую правду говорил наш бедный друг: благородство души редко совпадает с титулами так называемой аристократии. Когда дядюшка был жив, эти два наглеца вовсе не заботились о нем, никогда не навещали, осуждали его и поднимали на смех за то, что он был верен идеалам своей молодости. А теперь, бросив Вас в тюрьму, они хотят убедить судей, будто готовы были заботиться о нем, но не могли даже видеться, так как Вы держали его под замком. Что с тех пор, как Гражданин Маркиз переехал к нам в дом, он впал в старческое слабоумие, совсем перестал что-либо понимать и сделался игрушкой в Ваших руках. Туссен мне это рассказал, потому что при разделении имущества он перешел к виконту Лагардьеру, старшему из племянников, у которого в доме проходят семейные собрания. И это еще не всё: оба кузена пытаются склонить Ваших слуг дать против Вас показания. Они хотят, чтобы слуги рассказали, будто бы наш покровитель на старости лет совершенно утратил способность соображать, вел себя как малое дитя и слушался всех Ваших приказаний. И что, вместо того чтобы возложить заботу о нем на врачей, Вы якобы давали ему настойки, которые еще больше замутняли его разум: это помогало Вам вертеть крестным по собственному усмотрению и вытягивать из него все его богатства.
Друзья, которые приходили к нам в дом, могли бы засвидетельствовать, что это обвинение — ложь от первого до последнего слова. Более того, они бы объяснили, что это Вы следовали советам Гражданина Маркиза и слушались его как родного отца, восхищались им и уважали. Но Туссен говорит, что еще никого из Ваших друзей ни разу не вызывали к судьям, которые слепо верят словам племянников — что крестный был Вашим пленником и что Вы не позволяли ему связываться с внешним миром, и потому полагают, что не смогут найти никого, кто бы общался с ним в последнее время.
Как могут эти двое поддерживать подобную ложь, когда весь Париж знает, что Вы принимали в своем салоне каждый четверг и что за ужином собиралось не менее шестидесяти человек!
Виконт, после того как Жан-Батист рассказал судьям о Ваших приемах, пытается убедить прислугу говорить, что Гражданину Маркизу не разрешалось в эти дни спускаться вниз и встречаться с гостями и что по Вашему приказу его держали взаперти в спальне. Шарлотта по глупости подписала заявление, в котором сообщала, что по четвергам крестный ужинал у себя, но не объяснила, что он сам желал ужинать только со мной, Туссеном и маленькой Аделью потому, что не любил суматоху за столом. И что его комната была всегда открыта, а на лестнице стояла целая вереница посетителей, которые желали выразить ему свое почтение и побеседовать о политике и философии.
Когда Туссен стал возражать и потребовал, чтобы к заявлению служанки добавили и эти подробности, его новый хозяин пригрозил отхлестать его кнутом и отправить в деревню ходить за свиньями.
Можете представить себе, мадам, как дрожит от бешенства наш Тусси при мысли, что ему не позволят говорить с судьями. Именно ему, любимому ученику Гражданина Маркиза, который мог бы столько рассказать об обычаях нашего дома. Что, например, всякий раз, когда Вы танцевали в новом балете, крестный надевал парадное платье, чтобы сопровождать нас с Аделью в театр Опера на премьеру. И что в последний раз он сопровождал нас за месяц до смерти, и что в тот вечер к нему подходили десятки человек поздороваться и поговорить. И если б он был тогда невменяем или страдал слабоумием, они не могли бы этого не заметить.
Но виконт заставил Туссена молчать, оскорбляя его и заявляя, что свидетельство рабов в суде не принимается, потому что «все негры — лгуны».
Признаюсь, мадам, не понимаю я их стараний только ради того, чтобы урвать небольшую часть наследства, которую оставил Вам крестный. Что виконт, что маркиз — богаты и не нуждаются в Ваших деньгах. А ведут себя так, будто для них это вопрос жизни и смерти.
Чем-то закончится эта история?.. Туссен, когда заходит, говорит всякий раз, чтобы мы не теряли надежду. К счастью, его обязанность в доме виконта Лагардьера — сопровождать виконтессу Виолен, даму весьма богобоязненную, в церковь. Он говорит, что у него нет других занятий в доме. Ему сшили роскошную ливрею — она еще «экзотичнее», чем та, которую он носил в одиннадцать лет по требованию месье Эдуара. У этой множество позолоченных цепочек, чтобы подчеркнуть, как говорит Туссен, что его положение — полнейшая зависимость. Сегодня в Париже не так-то много найдется людей, которые могут себе позволить иметь цветного раба. А из тех, кто имеет, немногим достанет упорства и гордыни так им кичиться — после того, как Англия четыре года назад отменила рабство, а также после споров, вызванных во Франции трудами месье Виктора Шельшера и недавним учреждением Французского общества за отмену рабства. Но, судя по всему, виконтессу Лагардьер не гложут угрызения совести, а ведь она весьма благочестива, в обществе не появляется и бывает только в церкви. Она посещает все службы по нескольку раз в день, что очень кстати, потому что это дает Туссену возможность часто выходить из дому. По правде говоря, ему следует ждать виконтессу возле церкви, застыв как изваяние на запятках кареты. Но, к счастью, кучер к нему расположен и позволяет уходить с условием вернуться до окончания службы. Эти службы, должно быть, длятся подолгу, потому что Туссен каждый день забегает сюда, к мадам Фредерик, чтобы рассказать нам о происходящем; а все остальное свободное время он ходит по городу в надежде, что его примет кто-то из Ваших влиятельных друзей или из друзей Гражданина Маркиза; тогда он поведает им о Вашей беде и убедит встать на Вашу защиту. Но, к несчастью, с наступлением лета почти все уехали за город.
Мы ожидали, что бабушка Олимпии, старая мадам Сулиньяк — помните ее? — сможет нам помочь. Эту даму племянникам крестного не удастся сбить с толку. Но, к сожалению, она тяжело больна, и слуги не пускают к ней Тусси. Сама Олимпия в Италии. Семейство Анжелики и Максимильена еще не вернулось из Виргинии. Графиня де Мерлен гостит у друзей в Биаррице. Кажется, что против нас сама судьба. Но не отчаивайтесь. С начала Вашего заключения прошло всего пять дней, и у Тусси было не много времени, чтобы найти помощь. Вот увидите, очень скоро отыщется кто-нибудь, кто согласится выступить в Вашу защиту и восстановить истину.
Адель посылает Вам поцелуи. Она рядом со мной, спокойно играет со своей набитой лавандой тряпичной куклой, которую привез ей месье Жоливе из Граса. К счастью, я убедила Соланж положить ее в сундук вместе с Пупет. Деде не может заснуть без своей Дагоберты — тем более сейчас, когда за считаные дни случилось столько всего нового и непонятного. Пупет, конечно, роскошная игрушка, но она мало подходит для того, чтобы лежать в обнимку с нею в кроватке. Если она упадет, то разобьется вдребезги, к тому же фарфор твердый и холодный.
Наверное, и Вам было бы приятно иметь рядом что-нибудь вроде мягкой ароматной Дагоберты — чтобы можно было ее обнять, спасаясь от тревоги и беспокойства. Надеюсь, в тюрьме у Вас хорошие товарки, которые обращаются с Вами по-доброму и утешат в минуты печали.
Надо ли добавлять, что мы с нетерпением ждем от Вас известий. Как только получите мои письма, умоляю, постарайтесь написать ответ.
Кланяюсь Вам с любовью и благодарностью,
Ваша преданная
Глава четвертая. Париж, январь 1832
1
Даже спустя много лет, вспоминая свою первую встречу с Селин Варанс, Софи не могла поверить, что это был не сон, а явь.
— Хочешь есть? — спросила молодая женщина, поднося к ее рту фарфоровую чашку, от которой поднимался восхитительный аромат горячего бульона. — Покрошить туда хлеба?
Это предложение ранило гордость Софи, которая за все свои девять лет ни разу не попросила еды у постороннего человека. А потому, хотя от слабости девочка еле держалась на ногах, а живот у нее подводило от голода, она покачала головой и выпила бульон в полной тишине. Все это время чернокожий мальчик пристально ее разглядывал.
Селин приняла пустую чашку из рук Софи и ласково похлопала девочку по щеке.
— Так что с этими сорочками? — спросила она. — Как случилось, что месье Фелисьен послал тебя, да еще в такой ужасный вечер? Ты его новая помощница?
Вероятно, во всем виновато было бренди, которое кухарка щедро долила в бульон. Софи не привыкла к алкоголю. Она попыталась ответить, но язык ее не слушался, а в голове странно гудело. Бело-розовый мраморный пол перед ней закачался, поплыл навстречу… Она потеряла сознание.
Когда Софи пришла в себя, она лежала на бархатном диване в маленькой гостиной, обитой зеленым атласом, завернутая в мягкое одеяло, а рядом пылал камин. Хозяйка дома терла ей лоб одеколоном, а Туссен подкладывал под ноги подушки.
«Я сплю, — подумала Софи. — Наверное, я умерла и попала в рай». Но вместо облегчения она вдруг испытала горькие угрызения совести. Как она могла уйти вот так, оставив мать, у которой на всей земле нет никого, кроме нее? Софи зарыдала. Потом закашлялась и поняла, что она не умерла; кашляет же она потому, что Туссен поторопился сунуть ей в рот малиновую мармеладку, от которой она едва не задохнулась.
Селин Варанс похлопала ее по спине, потом взяла за руку.
— Почему ты плачешь, бедная малютка? Скажи, не бойся.
Ее голос был таким ласковым и искренним, что победил природную недоверчивость Софи. До этой минуты девочка никогда не делилась переживаниями с посторонними. Ее так воспитывали, ей внушили, что семейные трудности никоим образом не должны выходить за порог дома.
Но с Селин все было иначе. Хотя Софи видела ее впервые, она всем сердцем почувствовала, что этой молодой женщине можно доверять, а вот считать ее посторонней никак не получалось. И, захлебываясь слезами, девочка рассказала о матери, которая тяжело болеет, о пропавшем месье Фелисьене, о сборщике арендной платы, который придет завтра и вышвырнет их на улицу, если они не заплатят…
— …вот я и подумала, что сама могу их вам отнести, пока мама спит. Вы дадите мне шестьдесят франков? — закончила она неуверенно.
Английский господин, который зашел в комнату к концу рассказа, сказал:
— Сумма кажется мне чрезмерной. И кстати, Селин: если я не ошибаюсь, сорочки принесли с опозданием. Вы ждали это белье по крайней мере дней десять назад.
Прекрасная дама послала ему воздушный поцелуй.
— Ошибаетесь, любовь моя. Это я с нетерпением жду от месье Фелисьена нижнюю юбку в оборку. А сорочки принесли даже раньше времени. Я ждала их завтра.
Она кокетливо засмеялась:
— Вы, мужчины, ничего не понимаете в женских нарядах. Вам нравится видеть нас в облаках воздушной ткани, но отличить шитье от валансьенских кружев…
— Десять франков от десяти су я отличить умею, если учесть, что плачу за все я, — саркастически заметил месье Эдуар, вытаскивая из кармана портсигар.
— Нет! Только не в моей гостиной, прошу вас! — воскликнула с волнением Селин, останавливая его жестом. Прошу вас, ступайте курить к себе в кабинет, душа моя. И нечего вам беспокоиться о наших женских глупостях. Пришлите мне, пожалуйста, Лизетту. Она всем и займется.
На самом деле Лизетта всего-навсего выполнила то, что приказала ей хозяйка, прислушиваясь к советам Туссена, который к большому удивлению Софи, по-видимому, знал лучше нее, в чем нуждалась Фантина.
— Вот корзина, в которой малютка принесла сорочки. Лизетта, спустись на кухню и скажи кухарке наполнить эту корзину до самого верха, — приказывала Селин.
— Там оставался паштет из дичи, мадам. И жаркое, и сыр рокфор, а еще рисовая запеканка и брюква… — подсказывал мальчик. — И окорок, который мы только вчера начали. И свежий хлеб, и сдобная косичка, и миндальный пирог… и пусть еще положат бутылку сладкого вина, девушка, — добавил он в конце.
— Мадам, не успела эта мартышка здесь появиться, как стала повсюду совать свой гадкий нос. Не пора ли поставить его на место, — запротестовала было Лизетта, которую обидело обращение «девушка». Она считала, что маленький раб, выросший среди дикарей, должен звать ее «мадемуазель», хоть она и была всего лишь горничной.
Но хозяйка рассмеялась над ее обидчивостью.
— Место Туссена там, куда я его посылаю. Моя сладкая шоколадка очень мне помогает. Как бы я без него помнила все, что остается на кухне, прежде чем вы, слуги, это куда-то деваете?
Служанка, которая всего полчаса назад передала через окошко половину сладкого пирога подмастерью стекольщика, который за ней приударял, решила, что лучше будет промолчать. И, когда хозяйка сказала: «Последняя услуга, Лизетта: выбери из своих шерстяных чулок две лучшие пары. Завтра я дам тебе вместо них другие», — служанка ответила с улыбкой:
— Слушаюсь, мадам.
— И снеси вниз мою шерстяную шаль из Пиренеев, — добавила Селин. — Темно-зеленую, которую я больше не ношу, потому что месье не нравится цвет. Две льняных простыни и полосатое одеяло из комнаты для гостей. И скажи Жан-Батисту, чтобы закладывал большую карету.
— По такой погоде, мадам? Лошади простудятся.
Селин бросила на служанку испепеляющий взгляд.
— Ну и что? Это их работа. Или ты хочешь, чтобы твоя хозяйка пешком тащилась на Монмартр провожать эту крошку?
— Вы — провожать, мадам? Благоразумно ли? Вас продует.
Хозяйка рассмеялась. Лизетта была ее личной горничной. Сколько раз она помогала ей одеваться вечерами, еще и не в такую метель, — и Селин выезжала из дому в открытом платье, отправляясь в театр или в гости.
— Молоко пропадет, — настаивала служанка.
При этих странных словах, которые Софи сочла каким-то испанским выражением, означающим дурное расположение духа, лицо прекрасной дамы изменилось.
— Бог не допустит! — воскликнула Селин Варанс и прижала руки к груди. Потом задумалась на мгновение. — Ты права. Туссен поедет проводить… ты не сказала до сих пор, как тебя зовут, дитя мое.
— Софи Гравийон, — прошептала Софи, теряясь еще больше.
— Провожать Софи поедет Туссен. Беги собираться, моя сладкая шоколадная конфетка. Одевайся тепло.
2
Хотя карета была хорошо закрыта и обита изнутри бархатом, Туссен, к большому удивлению Софи, кутался в длинную, до пят, шубу.
— Знаешь, когда я приехал в Париж, я вообще не знал, что такое снег, — сказал мальчик, показывая на кружившие за окном кареты снежинки. — А когда впервые увидел его в саду у мадам, то бросился наземь и начал лизать. Я думал, это сахар или взбитые сливки. Вот какой я был дурак! У нас, чтобы не замерзнуть, достаточно полотняной рубашки с длинным рукавом.
«Где это — у нас?» — подумала Софи, не осмеливаясь задать вопрос. Ее спутник вызывал у нее жгучее любопытство. Она знала, что в Новом Свете, где у Франции есть колонии, в некоторых странах так жарко, что люди ходят голышом и ничуть не стыдятся. Пьер Донадье в Кабинете публичного чтения показывал ей картинки в журналах и объяснял, что даже если они дикари и ходят голыми, это не повод, чтобы французы и другие европейцы лишали их свободы и кнутом заставляли работать в копях или на плантациях. «Рабство» — вот какое он употребил слово. «Несправедливо, что одни люди делают рабами других людей, Софи», — говорил он, сердито стуча пальцем по бумаге.
«Даже если у них черная кожа, — добавил дома ее отец. — Все люди равны, у всех равные права, вот как говорила Великая революция!»
«Так написали депутаты Национальной ассамблеи в „Декларации прав человека и гражданина“», — поправил его Пьер Донадье.
Сейчас обрывки тех разговоров беспорядочно крутились у Софи в памяти.
«Руссо, великий философ, — пояснял Пьер Донадье, — писал, что люди становятся злыми и жестокими из-за цивилизации. А до него это сказал граф Бугенвиль, исследователь, который первым открыл острова Тихого океана…»
«Который похоронен здесь, на Монмартре, в Голгофском монастыре», — перебила его Фантина.
«Бугенвиль, — продолжал Донадье, — во время своего путешествия лично удостоверился, что люди в естественном состоянии, те самые, кого мы называем дикарями, еще не развращены нашей страстью к деньгам и понятием личной собственности и полны добра».
Это очень утешительно, думала теперь Софи. И предупредительное отношение Туссена это только доказывало. В последний момент, когда мадам Варанс уже прикрепила булавкой к шали, в которую была закутана Софи, платок с шестьюдесятью франками, мальчик, прежде чем запрыгнуть внутрь, о чем-то пошептался с Жан-Батистом, и они вместе погрузили в карету мешок с углем.
— Это для жаровни ее матери, — услышала девочка их шепот.
Набравшись храбрости, она застенчиво дотронулась до руки своего юного провожатого.
— Ты ведь дикарь, правда?
Услышав эти слова, Туссен захохотал.
— Да, точно! Месье Эдуар то и дело называет меня дикарем, особенно когда злится. Хотя когда я был маленький, то там, в колонии, проводя целый день рядом с моей первой госпожой, я смог приобщиться к воспитанию, которое обыкновенно получают белые. К несчастью, когда мадемуазель Атенаис вышла замуж, ее супруг, погрязнув в долгах, решил, что за раба с моими достоинствами можно выручить хорошие деньги, и сразу же выставил меня на продажу.
Софи смотрела на него огромными глазами. Раб? На продажу? Как же он очутился в Париже, где нет ни плантаций, ни копей?..
— Что, никогда не встречала домашнего раба? — весело спросил Туссен, видя ее изумление. — Знаешь, мне ведь очень повезло. Когда я был еще маленьким, мой хозяин, месье Жером Дешатр Лакруа, пришел вместе с младшей дочкой в хижину, где я жил с матерью и другими рабами. «Выбери себе малыша для игр», — сказал он ей. И мадемуазель Атенаис, которой тогда было девять лет, выбрала меня.
— А тебе сколько было?
— Не знаю. Три, четыре… Меня уже приставили к работе. Вместе с сестрой и другими детьми я лущил кукурузу.
— А твоя мать? Как они могли оторвать тебя от матери? — воскликнула Софи, ужаснувшись при мысли, что кто-то может так же поступить с ней и Фантиной. — Ты же был совсем малыш! Ты не плакал?
— Не думай, что я проводил целый день, держась за материнскую юбку. Мать работала на плантации и возвращалась в хижину поздно вечером, еле живая от усталости. Детьми занималась старуха, которая не могла больше работать в поле. Если я и плакал, то из-за того только, что расставался с сестрой, которая была на год старше и всегда меня защищала. С того дня я ничего о ней не знаю, потому что мадемуазель Атенаис увезла меня в другую провинцию, в господский дом. Иногда она обращалась со мной, как с куклой, иногда как с собакой или кошкой. Однажды ее повезли в город показать цирк с лошадьми, а когда она вернулась на плантацию, то заставила меня ходить на руках, лазать по веревке, кувыркаться и прыгать, как цирковой акробат. А еще показывать фокусы — щелчком пальцев заставить исчезнуть ее браслет или вытащить у себя из носа или из уха шарф ее гувернантки, яйцо, монету или ракушку. Я должен был проделывать все, что она требовала, иначе она приказывала надсмотрщику сечь меня кнутом. Но я хотя бы не работал в поле, и мне доставались объедки с господского стола. Я всегда был рядом с «нинья Тенаи», так ее называли. Даже во время уроков. Ах, какая у нее была потрясающая гувернантка, мадам Джудит! Я часто задумывался: что за причуды судьбы привели эту прекрасно образованную даму в заброшенную восточную провинцию Сантьяго — воспитывать детей богатого плантатора? Она учила мою хозяйку французскому и давала читать очень сложные книги! Знаешь, Вольтера, Руссо, комедии Мольера…. Не представляю, как ей удавалось добыть все это на острове Куба, где говорят только по-испански… у нее даже были два тома французской энциклопедии, которую составили просветители Дидро и Д’Аламбер…
Он умолк и с сомнением посмотрел на свою собеседницу: пожалуй, он чересчур увлекся. Что может знать маленькая и наверняка неграмотная девочка о великих философах, чьи теории он и сам не так уж хорошо понимает, хоть и считает себя умным…
Но Софи взмолилась:
— Пожалуйста, продолжай! Мне знакомы эти имена. Мой отец был типографским рабочим, простым «медведем», но он печатал их книги… Он всегда говорил о них с Пьером Донадье и остальными друзьями-«обезьянами».
Туссен развеселился, услышав, что означают названия животных.
— Я думал, только меня в Париже называют мартышкой. Но, выходит, и великий Бальзак, и еще бог знает какие писатели в молодости были «обезьянами».
Имени Бальзака Софи не слыхала. Видимо, друзья отца, как и гувернантка «ниньи Тенаи» на Кубе, предпочитали читать философов Просвещения, а из современников — Ламартина и Гюго.
— Благодаря этим книгам я научился говорить и писать на хорошем французском языке, — продолжал ее провожатый, — а благодаря мадам Джудит — прилично вести себя в обществе. Три года назад мадемуазель Атенаис исполнилось четырнадцать, и месье Дешатр Лакруа выдал ее за кузена, жившего на соседнем острове.
— В четырнадцать лет! — потрясенно воскликнула Софи.
— В колониях девушки вырастают быстро, — объяснил Туссен. — И мужчины тоже. Мадам Селин знакома с одной графиней, которая родилась в Гаване. Знаешь, сколько лет было ее благородным родителям, когда они вступили в брак? Ему пятнадцать, а ей двенадцать. Это ей графиня сама рассказывала и добавляла, смеясь, что, когда она родилась, ее мать не очень понимала разницу между куклой и младенцем.
Улыбаясь с чувством превосходства, юный раб полюбовался изумлением Софи и продолжил:
— Я был частью приданого хозяйки и покинул Кубу вместе с ней, когда она перебралась на Ямайку. Но кузен-муж, под предлогом того, что в доме у Дешатров Лакруа меня слишком избаловали и я мог послужить причиной зависти и недовольства остальных рабов, на другой же день после нашего приезда решил меня продать и велел напечатать в местной газете объявление, в котором восхвалял мои многочисленные достоинства. А я боялся, что мое хорошее воспитание и умение читать и писать мне не пригодятся вовсе, что меня купит какой-нибудь землевладелец и отправит работать на плантациях. Ямайка, к твоему сведению, принадлежит англичанам, а остров, на котором я родился, — испанцам. Но семейство Дешатр Лакруа было французского происхождения, говорило по-французски и переехало из Санто-Доминго. Дед и бабка мадемуазель Атенаис укрылись в Сантьяго на Кубе, бежав с соседнего острова, который принадлежал французам, когда там разразилась революция рабов и наши братья негры основали Республику Гаити, вернув острову его древнее название. Первая республика в Южной Америке! Моя мать назвала меня Туссеном в честь героя, который возглавил борьбу гаитянских рабов за независимость. Его звали Туссен Лувертюр. Слыхала когда-нибудь это имя?
— Нет, — с огорчением призналась Софи.
— Он тоже был рабом, но королевской крови. Его дед, король Гау Гвину, правил народом арада в африканской стране Дагомее. Он верил белым и даже доверил своего сына одному французу, который обещал показать мальчику Европу. Но вместо этого королевского сына отвезли в Санто-Доминго и продали как раба. Его дети родились рабами, но тосковали о свободе, и когда Туссен узнал, что Французская революция провозгласила равенство и свободу для всех людей, он потребовал их и для своих черных братьев в колониях и повел их на борьбу с белыми.
— Пьер Донадье, друг моего отца, читал нам роман Виктора Гюго, в котором говорится о революции на Гаити, — сказала Софи. — Он называется «Бюг-Жаргаль». Ты читал его?
— Конечно, — ответил Туссен. — Мадам Селин получила эту книгу в подарок от крестного, хотя англичанину не нравится, что у моей хозяйки в библиотеке так много новинок. Он говорит: «Так вы станете „смешной жеманницей“, как те кривляки из комедии Мольера!» Но «Бюг-Жаргаль» — грустная книжка. Мне больше нравится «Простодушный» Вольтера, где есть индеец из Северной Америки, гурон, который приезжает во Францию, и его принимают при дворе. А поскольку он не знает всех правил этикета и не приучен к лицемерию, то устраивает ужасно смешную путаницу и неразбериху.
— Сколько же ты знаешь, хоть и дикарь! — воскликнула Софи в восхищении. — Никогда б не подумала, когда увидела, как ты вертишься и визжишь от страха, что тебя высекут.
— Ты что же, не поняла, что я просто притворялся? Если бы моя хозяйка не пришла мне на помощь и не увидела тебя, месье Эдуар выгнал бы тебя без лишних слов — и все.
Благодарность Софи к чернокожему провожатому и восхищение им возросли безмерно. «Мне никогда не удастся отблагодарить его как следует», — подумала девочка и отважилась спросить:
— Но зачем ты все это для меня делаешь?
«Потому что ты похожа на мышку, которая, упав в лужу, не сдается, а пытается выкарабкаться», — мог бы ответить Туссен, но не захотел обижать собеседницу таким сравнением. Он также не стал признаваться, что помощь, которую он, раб, оказывает свободной белой девочке, французской гражданке, по закону стоящей много выше него на социальной лестнице, придает ему значимости. И он не стал объяснять Софи, что ее появление на бульваре Капуцинов дает ему возможность поупражняться в хитрости, бросить вызов воле хозяина и еще раз испытать свое влияние на мадам Варанс.
3
Мальчик сделал вид, что не услышал вопроса Софи, и продолжил рассказ:
— Ты поняла, в какую я попал неприятность со всеми этими языками? Испанский я знал — я ведь родился на Кубе; знал и французский, потому что на нем говорили в семье моих хозяев. Но на Ямайке говорят по-английски, а этот язык мне тогда был незнаком. Поэтому там я никак не мог быть слугой при доме: меня должны были отправить на плантации резать сахарный тростник, и в том аду я бы не выжил. Ты знаешь, надсмотрщики очень жестоки, и на этом острове в прошлом году рабы тоже взбунтовались, как раз через несколько недель после моего отъезда. Их было более пятидесяти тысяч, но, в отличие от братьев на Гаити, они не сумели освободиться, и сейчас, в наказание, с ними обращаются еще хуже, чем прежде. Только представь: чтобы настигнуть беглецов и расправиться с ними, надсмотрщики вызвали на Кубу целый корабль сторожевых собак, приученных к человеческому мясу.
— Поверить не могу! — в ужасе вскричала Софи. — Такая жестокость! В школе нам говорили, что белые в колониях — христиане.
— Это правда. Детей рабов они крестят. И выжигают на них клеймо, как на телятах. А если рабы, когда вырастают, пытаются бежать, потому что, как все люди, стремятся к свободе, их отдают на растерзание псам, — горько добавил Туссен.
Софи взглянула на него с большим сочувствием.
— А что произошло потом?
— Как я тебе говорил, муж моей хозяйки дал объявление в газете Спаниш-Тауна, и я стал готовиться к худшему. Но, на мое счастье, как раз в тот момент управляющий плантациями месье Эдуара искал для своего хозяина раба — игрушку, еще ребенка, но умеющего говорить по-французски. Его хозяин приказал ему найти хорошенького здорового мальчика и отправить в Европу, потому что он хотел подарить его… угадай кому?
— Мадам Варанс? — робко спросила Софи.
— Молодец! Именно ей. Месье Эдуар много за меня заплатил и был уверен, что такой дорогой и экзотический подарок поможет ему окончательно завоевать самую красивую балерину Парижа, у которой больше всего поклонников. Знаешь, у моей хозяйки их были дюжины. И до сих пор были бы, если бы в прошлом году она не ушла со сцены. Они ждали ее возле театра, у выхода для артистов, аплодировали и бросали ей цветы, даже посреди зимы. Они скидывали с себя меховые плащи и постилали их в лужи, чтобы она — их кумир — не замочила туфелек. Некоторые выпрягали лошадей и, впрягшись в оглобли, тащили карету до самого ее дома. Месье Эдуар тоже влюбился, когда увидел ее на сцене Опера: она танцевала одну из усопших монахинь в балете «Роберт Дьявол». Месье раньше жил на Ямайке и занимался своими владениями. А когда отец и старший брат умерли, он унаследовал титул баронета и несколько больших поместий в Англии. Тогда месье вернулся в Европу, но английский климат ему, вероятно, пришелся не по вкусу, потому что он всегда путешествует, разъезжает из России в Италию, из Германии во Францию… Его любимый город — это Париж, особенно с тех пор, как моя хозяйка оставила всех своих обожателей и отдала ему свое сердце и руку.
Руку! Софи недоверчиво распахнула глаза: в романтических историях, которые она читала на листочках у мадам Анно, баронеты обыкновенно не женились на балеринах — они соблазняли их, обманывали, и те умирали от разбитого сердца.
— Ты что, хочешь сказать, что они женаты? — удивилась она. В газетных хрониках она ничего об этом не встречала. Фантину очень бы увлекла такая необычная новость — почти история Золушки. Впрочем, на улицу Маркаде газеты попадали не каждый день, да и те в виде грязных и мятых листков, так что мать и дочь не могли считать себя истинными знатоками всего происходящего в театральном мире.
— По правде сказать, вначале все усилия, клятвы, безумные траты, на какие англичанин шел, чтобы ее завоевать, — продолжал Туссен, — все было ради того, чтобы мадам стала его официальной любовницей. Чтобы заполучить ее, он готов был снять дом, содержать ее в роскоши, показываться с нею на праздниках и в театре — но без каких-либо обязательств законного союза. Аристократы и богатые буржуа всегда так поступают, когда влюбляются в артисток, которые зарабатывают на жизнь своим талантом, но не имеют ни приданого, ни знатной родни. Однако моя хозяйка не как другие. Она по-настоящему верит в достоинство женщин. Вот что она ему сказала: «Мне безразлично, как поступают остальные. Мне безразлично, что актриса Корали согласилась стать содержанкой богатейшего месье Камюзо и одновременно держит в любовниках голодранца Люсьена Шардона. Завести любовницу, содержанку не менее гнусно, чем купить рабыню. Вы сами в конце концов будете считать меня низшим существом и начнете презирать. И как бы то ни было, я не продаюсь. У меня есть работа, я зарабатываю ежегодно четыре тысячи франков, этого довольно для достойной жизни, хотя и не для роскоши, какую вы мне обещаете». Тогда месье Эдуар, обезумевший от любви, согласился на ней жениться.
— И теперь мадам Селин — баронесса? — выдохнула в восхищении Софи.
— Не думаю, — ответил ее спутник. — Их брак пока что действителен только во Франции. Он был заключен в гостиной на бульваре Капуцинов нотариусом, другом англичанина. Свидетелями позвали Шарлотту и Жан-Батиста. Меня не было, и крестного мадам тоже — он находился в своем загородном доме, а когда вернулся в Париж, ему пришлось смириться с уже свершившимся фактом.
— И что же, ни белого платья, ни венка из флердоранжа? Ни свадебной процессии? — разочарованно спросила Софи. — А ведь мадам Варанс знаменита во всей Франции и даже за границей.
— Вот именно. Чересчур знаменита. Дело в том, что месье Эдуар — любимый племянник старой тетки, кузины его отца, богатой леди весьма строгих правил, которая никогда не согласится принять в родню балерину из Опера. Если она узнает, то перепишет завещание и все оставит другому племяннику. Поэтому, чтобы не навредить супругу, мадам Селин согласилась, чтобы брак был заключен тайно и признан в Англии только после смерти этой дамы.
— Она, наверное, очень его любит!
— Обожает! Лизетта, которая знала ее еще ребенком, говорит, что до него мадам не любила никого, хотя в театральном мире у артисток рано появляются любовные связи. Но и англичанин испытывает к ней величайшую страсть. Он готов на все, чтобы доставить ей удовольствие. У него ужасный характер, как ты могла заметить, но мадам Селин удается усмирять его, с нею рядом он как ягненок. «Не держи на него зла, Туссен, — говорит она мне, когда месье срывает свою ярость на ком-то из слуг. — Не думай, что мой Эдуар жесток. Он просто очень несчастлив».
«Несчастлив богатый и благополучный человек, сумевший завоевать вас? Человек, у которого в Париже прекрасный дом, а в Англии целый замок? Который владеет лошадьми и каретами, который объездил весь свет? — возражаю я ей. — Вы чересчур снисходительны, мадам. Что у него в жизни не так?»
«Не знаю, — отвечает она. — Не знаю. Есть что-то в его прошлом, в его воспоминаниях, что причиняет ему боль. Я много раз просила его рассказать, поделиться, позволить мне утешить его. Сегодня в моих объятиях ему ничто не угрожает, вот что я ему говорю. Неужели моей любви недостаточно, чтобы защитить его от призраков? Но Эдуар не хочет рассказывать о своем прошлом. „Я родился в тот день, когда ты согласилась выйти за меня замуж“, — говорит он».
Софи слушала, раскрыв рот. Ей казалось, что она читает роман из тех, что так нравятся ее матери. Как же сложна и романтична жизнь обитателей бульваров! А она-то думала, что все они счастливцы, довольные судьбой!
Зато Туссена эта история нисколько не умиляла.
— Если все, кто когда-то испытывал боль, будут требовать, чтобы за это расплачивались другие, тогда что прикажете делать нам, рабам? — заметил он. — По-моему, у месье Эдуара это не более чем предлог для оправдания собственной жестокости и себялюбия. Когда он женился, он знал, что мадам Селин артистка, а не девица, только что покинувшая монастырскую школу, и что благодаря знакомствам крестного она вхожа в высший свет Парижа. И все-таки, стоит какому-то аристократу или актеру поздороваться с нею в театре, стоит ей получить приглашение на концерт за подписью самого композитора — месье устраивает ужасную сцену ревности. А потом, чтобы заслужить прощение, забрасывает ее дорогущими подарками: кашемировыми индийскими шалями за три тысячи франков, фламандскими кружевами, драгоценностями… моей хозяйке достаточно молвить слово, и любое ее желание исполняется. «Но мне совсем не хотелось иметь раба, Туссен, — сказала она, когда я оказался в их доме. — Я не одобряю рабства, хочу, чтобы его отменили, это варварский обычай. Ты всего лишь мальчик, и мне очень жаль, что тебя привезли в такую даль из твоих краев».
— Так отчего же она приняла тебя в подарок?
— Она умная женщина и понимала, что, если она откажется, месье Эдуар продаст меня кому-то еще… Может, какому-нибудь злому хозяину, который будет сечь меня кнутом каждый день.
— А ты не тоскуешь по своей стране?
— Я тоскую по теплу, по свету, по ярким краскам, по музыке, — ответил Туссен. — Но совсем не тоскую по жизни, которая была у меня на Кубе или на Ямайке. И не скучаю по своим старым хозяевам. Там с рабами обращаются хуже, чем с животными. Я уже говорил: нас клеймят огнем, как телят, чтобы, если мы вдруг решим бежать, можно было узнать каждого.
— Даже если вы не сделали ничего дурного? Здесь, во Франции, клеймят только преступников, которых сажают в тюрьму и приговаривают к каторге за какие-нибудь ужасные злодеяния, — заметила Софи.
— Мне не было и пяти, когда они выжгли на моем правом плече клеймо с первыми буквами семейства Дешатр Лакруа. Какое преступление мог я совершить в таком возрасте? Сегодня слишком холодно, но, если мы встретимся летом, я расстегну ворот и покажу тебе рубец.
Софи откинулась на подушки кареты и вздохнула. Сколько всего она узнала за этот снежный вечер! Перед ней как будто распахнулся новый неизвестный ей мир — сошел с книжных страниц, ожил и затрепетал под ее взглядом.
Очарованная рассказом маленького раба, Софи почти забыла свою тревогу о матери, хотя всю дорогу прижимала к себе корзину, наполненную едой, и узел с бельем.
4
Карета резко остановилась, Жан-Батист обернулся, приоткрыл окошко и сказал:
— Приехали!
Снега навалило столько, что Софи с трудом смогла узнать тротуар улицы Маркаде и очертания дома, в котором жила. Сколько ее не было? Три часа? Четыре? Входная дверь была почему-то прикрыта, а не заперта. Софи подумала, что за время ее отсутствия мать наверняка проснулась. Не могла же она так долго спать. А если мама звала ее? А если выпила всю воду из кувшина, и теперь ее мучит жажда? Если у нее по-прежнему жар? А привратница поднималась ли к ней, как обещала?
Софи толкнула дверь и вошла. Привратницкая была пуста. Туссен с Жан-Батистом выгружали из кареты корзину, узел и мешок.
— Спасибо. Оставьте все здесь, внизу. Сейчас я отнесу наверх корзинку и белье. А потом мадам Анно поможет мне дотащить мешок с углем.
— Даже не думай! — возразил Туссен. — У нас доставка на дом. Жан-Батист останется на улице присмотреть за каретой, чтобы ее не увели вместе с лошадьми, а я обещал мадам довести тебя до твоего жилья.
— Мы живем в мансарде. Это шесть этажей.
— Ну и что? Думаешь, у меня такие слабые ноги?
Смеясь, Туссен сбросил шубу и оставил ее кучеру. Потом взвалил себе на спину мешок с углем, а свободной рукой взялся за ручку корзины.
— А ты неси белье, — приказал он.
Пока они поднимались наверх, жильцы глядели из дверей. Было время ужина и, хотя было холодно, все держали двери на лестничные клетки открытыми для притока воздуха. Дети сновали с этажа на этаж и просили у соседей то дольку чеснока, то щепоть соли. Софи была так возбуждена, что не обратила внимания, как странно все на нее поглядывают. Точнее, она подумала, что, верно, они завидуют припасам, которые она несет, и удивляются ее темнокожему спутнику в необычном одеянии.
Она была так возбуждена, что, поднявшись на пятый этаж, отстегнула от шали платок с деньгами и бегом взлетела по лестнице, крича во все горло:
— Мама, мама! Мне дали шестьдесят франков!
Но, добежав до двери, она смолкла и внезапно остановилась — будто превратилась в каменное изваяние. Не потому, что дверь была закрыта: напротив, обе створки были распахнуты на лестничную клетку — они с матерью никогда так не делали. Она остановилась, потому что в мансарде было множество людей, которые в молчании обступили установленное посреди комнаты ложе. В его изножье горели две свечи.
Мадам Анно, заметив ее, бросилась ей навстречу вне себя от ярости.
— Шестьдесят франков, говоришь! Вовремя явилась, бродяжка! На похороны пригодятся. — Она дала девочке пощечину и выхватила из рук платок, который исчез у нее в кармане. — Где ты пропадала, несчастная, когда твоя мать помирала? Мне пришлось все делать самой. Перетаскивать ее, обряжать, да еще поставить свечей на десять су. А саван, которым я ее накрыла, — моя простыня. И ты мне за нее заплатишь, потому что я не собираюсь больше ею пользоваться.
Софи, потрясенная, открыла рот, не зная, что отвечать на обвинения… и не произнесла ни звука. Шатаясь, она подняла руку и дотронулась до щеки, которая горела от удара.
— Вы слишком суровы к ней, Франсуаза, — вступилась за Софи соседка. — Девочка не могла знать. Обними свою мать, Софи! — И она мягко подтолкнула ее к смертному одру.
Фантина лежала, до подбородка укрытая простыней, и, казалось, спала, но была очень бледна. Мадам Анно не так уж и расстаралась, как уверяла, потому что волосы покойной были в беспорядке. В полной тишине Софи встала рядом с матерью на колени и начала причесывать ее пальцами. Дотронувшись до холодного лба, она зарыдала.
Туссен тоже вошел в мансарду и поставил на пол то, что принес. Он быстро понял, что случилось. Мадам Анно посмотрела на него с изумлением и одновременно с вызовом.
— Так эта соплячка весь день прогуляла с чернорожим паяцем, вместо того чтобы ухаживать за умирающей матерью?! — громко воскликнула она, привлекая внимание присутствующих к новому персонажу.
Туссен подошел к одру Фантины, не удостоив привратницу взглядом и словно не замечая жильцов, которые перешептывались и с любопытством указывали на него пальцами.
— Попрощайся с нею, — прошептал он Софи, — и пойдем. Жан-Батист ждет нас. Тебе здесь больше нечего делать. Идем!
Софи, не поворачиваясь, покачала головой.
— Пойдем, Софи, — настойчиво повторил мальчик.
Она нашла в себе силы пробормотать, захлебываясь слезами:
— Нет. Я не могу оставить маму одну.
— Тогда я приду завтра. Жди меня, — прошептал ей на ухо Туссен. Он легко поднялся на ноги, бросил презрительный взгляд на мадам Анно, которая, развязав узел с бельем, с жадностью рассматривала его содержимое, и бегом спустился по лестнице.
5
Если первую встречу с Селин Варанс Софи всегда вспоминала с теплым, сладостным чувством, то завершение вечера и события следующего дня были так горьки, что и годы спустя в ней все замирало даже при невольном воспоминании.
Как забыть ту ночь в мансарде, которую она провела в одиночестве, прижимаясь к ледяному телу матери?
Соседки и зеваки разошлись. Мадам Анно тоже ушла к себе в привратницкую и унесла мешок с углем.
— Вам не понадобится. И вот что, Софи, оставь-ка ты открытым верхнее окошко. В тепле мертвецы быстро начинают вонять.
Софи не ответила. Она положила голову на грудь Фантины и не могла ни на чем сосредоточиться, кроме рассеянной мысли о том, что если она не перестанет плакать, то слезы намочат саван и потревожат мать в ее последнем упокоении.
Позже ей показалось, что кто-то на цыпочках вошел в комнату и подошел к корзине с едой. Но она даже не подняла головы.
Пусть украдут хоть все! Она никогда больше не будет есть. Она умрет с голоду и уйдет в могилу вместе с матерью.
Еще через некоторое время легкие шаги вернулись и приблизились к ней.
— Пей! — раздался тихий голос соседки с четвертого этажа, жены плотника. — Это горячее вино. Тебе надо попить. А то еще замерзнешь тут.
Она подняла девочке голову и поднесла к губам стакан. Софи машинально глотнула.
— Ну вот! Умница.
Но едва женщина вышла, Софи встала, дошла до угла комнаты, где стоял ночной горшок, и ее вырвало. Потом она снова положила голову маме на грудь. Четыре свечи догорали, вскоре огарки потухли.
Софи была так истерзана страданием, что, несмотря на холод, заснула.
Ее разбудил незнакомый голос. Она открыла глаза и увидела, что наступил день. На подоконнике образовалась белая подушка из снега.
Низкий и хриплый старушечий голос обращался к мадам Анно:
— Да, я могу ее забрать. Мне как раз нужна девчонка ее лет. Остальные слишком малы.
— Вы дадите мне за нее десять франков.
Софи прислушалась и незаметно взглянула из-под согнутого локтя. Она вздрогнула от удивления и страха: голос был ей незнаком, но старуху она не раз видела прежде. С тех пор, как она себя помнила, эта старуха бродила по пыльным улицам Монмартра в сопровождении двух-трех тощих, грязных, оборванных и босых девочек, которые толкали или тащили тележку, наполненную вонючими костями.
В квартале перешептывались, что сиротки, которых из милости держала старуха, должны собирать не только кости, выброшенные кухарками добропорядочных домов и обглоданные собаками, или те, что мясники отдавали за гроши — а старуха потом вываривала их в котле с золой и еще какой-то дрянью и делала дешевое мыло. Ходили слухи, что она заставляет их собирать еще и дохлых мышей, собак, кошек, птиц и прочую падаль, которую можно найти среди отбросов. Все это варилось с репой с добавлением крапивы и других сорняков и было единственной пищей, какой старуха кормила своих сироток.
— Может, это и выдумки какого-нибудь пьяницы с черным воображением, — сказал Пьер Донадье Фантине каких-нибудь несколько месяцев назад. — Однако странно, что никто из девочек за эти годы не вырос настолько, чтобы сравняться ростом со своей благодетельницей. Вы, мадам Гравийон, видели хоть одну, которая бы сделалась сначала девушкой, а потом молодой женщиной?
Рабочие из мелового карьера рассказывали, что как только сиротке исполнялось двенадцать лет, старуха увозила ее в деревню и там продавала крестьянам для тяжелых работ…
— …или какому-нибудь старому господину с тугим кошельком и дурными наклонностями, — подхватывал хозяин винной лавки.
— Да все куда проще: мы не видим их повзрослевшими, потому что они еще раньше умирают с голоду и старуха бросает их тела в Сену, — цинично заключал штукатурщик.
— Никогда не подходи к этой женщине, если она тебя позовет, — строго сказала Фантина дочери. — И если вдруг она схватит тебя за руку или за платье, скажи, что будешь кричать и звать жандармов.
Теперь, услыхав слова «Да, я могу ее забрать», Софи затряслась от ужаса.
Она сделала вид, что продолжает спать, а когда старуха вышла, подняла голову и сказала привратнице:
— Я не пойду с ней. И если вы попытаетесь отдать ей меня насильно, я стану кричать и звать жандармов.
— Ладно, наглая девчонка, — грубо ответила ей привратница. — Жандармов захотела, говоришь? Получишь! Собирай свое тряпье, и я тебя сейчас же отведу в комиссариат полиции. Знаешь ведь, что бывает с сиротами, у которых никого нет? Их сдают в дом призрения.
6
Несколько лет назад Софи побывала в доме призрения вместе с отцом: они искали старую родственницу, приехавшую из провинции на Монмартр для судебного разбирательства. Бедняжку арестовали за бродяжничество, потому что она не знала города, потерялась и до наступления темноты не сумела добраться до улицы Маркаде. Жандармы увидели, что она спит на скамейке на площади Клиши и сразу же отвели в дом призрения. Родственница клялась и божилась, что она не нищенка, умоляла жандармов помочь ей добраться до дома племянника, который ее ждет и собирается поселить у себя, — но ее объяснений никто не слушал.
Гравийону вместе с маленькой дочкой удалось войти в дом призрения только благодаря тому, что отец Софи был знаком с одним из надсмотрщиков. Их провели в заполненную людьми огромную комнату, посреди которой стоял стол, покрытый грязными пыльными тряпками. За столом сидели в тесноте не меньше сотни женщин всех возрастов и очень быстро рвали руками тряпки на полоски. Если их движения замедлялись или кто-то говорил словечко соседке, надсмотрщик немедленно кричал: «Мари Лафоре! Бездельница, я все вижу, не думайте! В наказание у вас сегодня на обед только холодная вода».
Из посторонних шумов разрешались лишь кашель и хрип, ибо они никак не зависели от воли кашляющих. В помещении без окон, освещенном дюжиной масляных ламп, было нечем дышать из-за пыли, которая поднималась от тряпок, и тошнотворного запаха, исходившего от немытых тел. Больше всего кашляли девочки, которые составляли добрую половину всех присутствующих. Там были и совсем крошки, лет четырех или даже меньше, — им приходилось работать с той же быстротой, что и взрослым. Софи смотрела на них с тоской и ужасом: как они выдерживают такой тяжелый однообразный труд, не слезая с лавки, чтобы размять руки и ноги или хотя бы глотнуть воды?
— Сколько часов работают эти несчастные? — спросил типограф у своего приятеля-надсмотрщика.
— Шестнадцать, как на любой фабрике или в мастерской.
— А дети? — уточнил отец Софи.
Тот глянул на него с удивлением и повторил:
— Шестнадцать.
— Но ведь у них нет возможности получить какое-нибудь образование! Что, в заведении нет школы — хотя бы на один час в день? Даже для мужского отделения?
— Далось тебе это образование, Гравийон! — насмешливо отозвался надсмотрщик. — Только не рассказывай, что хочешь обучать грамоте и женщин. — И добавил, не оставляя времени на ответ: — Да этим маленьким негодяйкам небо надо благодарить! Им и так повезло, что есть крыша над головой и обед с ужином!
Позже вызволенная и успокоенная старая родственница, сидя на кухне у Гравийонов, описывала Фантине ужасное помещение, где ей пришлось провести несколько часов: невозможно дышать, грязные кишащие вшами койки, на которых спят по двое и по трое, драки за край драного одеяла или за кусок плесневелого хлеба. Скудная и несъедобная пища — в супе плавают черви — подается за тем же столом, за которым работают.
А в мужском отделении, рассказывала она, еще хуже, надсмотрщики куда более жестокие, бьют всех, даже детей и больных стариков, непрестанно и без всякой причины — просто потому, что им так хочется.
Сидя тогда у матери на коленях, Софи слушала с ужасом. Разве она могла себе представить, что и ей самой когда-то придется сесть за этот стол, дышать этим гнилым воздухом, делить завшивленную кровать со страшными мегерами!
— А уж школу-то забудь, капризная барышня! — сказала ей мадам Анно, ногой отгоняя ее от смертного одра матери. — Вставай-ка и пошли, некогда мне с тобой возиться!
7
Снегопад прекратился, улицы были покрыты ледяной грязью. Софи шла, опустив голову, смирившись с судьбой. Все ее силы ушли на то, чтобы не попасть к старухе с костями, и она уже не пыталась сопротивляться. Она знала, что она одна-одинешенька в целом свете, ее некому защитить, она в руках чужих людей. Ничто не могло остановить ее падение в бездну — как ничто не останавливало падение других сирот, оставшихся без друзей и средств. Единственная родственница отца, старая крестьянка, та самая, которая потерялась на улицах Монмартра, умерла год назад. Из родни Фантины не осталось никого. Всю ее семью унесла эпидемия холеры за много лет до того, как она вышла замуж за типографского рабочего. Не могла Софи рассчитывать и на поддержку «обезьяны» Пьера Донадье, потому что полгода назад из-за своих симпатий к Республике он был уволен из типографии. Противоправительственные идеи «обезьяны» были так хорошо известны во всех типографиях Парижа, что ему пришлось уехать на поиски работы то ли в Швейцарию, то ли в Англию.
А надеяться на помощь Селин Варанс казалось невозможным — как невозможно было себе представить, чтобы статуя Иисуса Христа в церкви Святого Петра вдруг сошла с алтаря, чтобы обнять девочку, прижать к себе и отнести на небеса. Прекрасная дама, свет и тепло дома на бульваре Капуцинов, маленький раб в разноцветных одеждах, поездка в карете — все это принадлежало другому миру, другой жизни, как те сказки, которые давным-давно школьный учитель читал ей из книги Мадам д’Онуа. Единственное, что сохранялось в ее памяти, был раздраженный голос англичанина, кричавший маленькому привратнику: «Кто эта оборванка? Вышвырни ее немедленно вон!..»
В полиции женщину и девочку принял пожилой комиссар, у которого от усталости слипались глаза. Он явно провел ночь над решением куда более важных вопросов, чем тот, что излагала ему сейчас крикливая привратница.
— Успокойтесь, мадам! — резко прервал он ее посреди рассказа. — Ваше дело вовсе не кажется мне таким срочным. Мать этого бедного создания, как я понял, еще даже не похоронена. Черт возьми! Неужели нельзя оставить ее там, где она жила, до похорон?
— Надо предупредить дом призрения, чтобы ей придержали место, — настаивала мадам Анно.
— Тоже мне институт для благородных девиц ордена Почетного легиона! — горько рассмеялся комиссар. — Места там всегда хватает, в крайнем случае потеснятся маленько. А в такие холодные месяцы легочная лихорадка каждый год проводит там хорошую чистку, ногами вперед оттуда выносят больше народу, чем входит туда на своих двоих. Вы в самом деле не в состоянии о ней позаботиться? Ведь она уже может работать, была бы вам помощницей.
— Нет. Лучше пусть отправляется в учреждение для таких, как она. Непокорное создание, ей нужны ежовые рукавицы. Дайте мне документ, господин комиссар, завтра после похорон я ее сразу туда отведу и не стану больше вас беспокоить.
Вздохнув, полицейский вынул бумагу, спросил имя Софи и ее родителей, записал, поставил печать.
— Я сожалею о смерти твоей матери, Софи Гравийон, — сказал он вместо прощания.
«А еще больше сожалею о тебе, бедная крошка», — подумал он, глядя вслед худенькой фигурке, которая удалялась рядом с привратницей.
Вернувшись на улицу Маркаде, мадам Анно скрылась в привратницкой, где пылала жаровня, распространяя приятное тепло. В приоткрытую дверь Софи видела стол, накрытый едой из корзины с бульвара Капуцинов. Привратница заметила ее взгляд и, с видом крайнего снисхождения отрезав кусок рисовой запеканки, протянула ей.
— На! Этого тебе хватит до вечера. Да не обжирайся, как обычно.
Девочка готова была с негодованием отказаться — лучше уж умереть от голода; но спазмы в животе были нестерпимы. Как бы не упасть в обморок, думала Софи; ведь она уже больше суток ничего не ела.
И она выхватила из рук привратницы запеканку и, жуя, начала подниматься по лестнице. Она шла медленно, еле переставляя ноги. Всю вчерашнюю ночь она пролежала, прижавшись к телу матери, но теперь старалась оттянуть мгновение, когда снова ее увидит. Ей было страшно: она боялась, что какая-то другая Фантина, с ввалившимися глазами, посиневшими губами и окровавленным ртом, сядет на смертном одре, заговорит замогильным голосом, ухватит ее за край платья. Лезли в голову все истории о призраках, какие ей доводилось слышать, вспомнился даже танец усопших монахинь из «Роберта Дьявола». Ей хотелось убежать далеко-далеко и никогда больше не входить в мансарду.
Но, переступив порог, она с огромным облегчением увидела, что мать та же, что и несколько часов назад. Выражение лица Фантины даже стало более ласковым, как будто она забыла обо всех страданиях и спокойно спала.
Кто-то, вероятно соседка, сменил четыре огарка на новые свечи. И не на сальные, которые накануне принесла привратница, а восковые — как на алтаре в соборе Нотр-Дам; они издавали приятный аромат. В руки покойницы, сложенные на груди, чья-то милосердная рука вложила букетик. Он и навел Софи на мысль, что в мансарде побывала мадам Ришье, добросердечная вдова со второго этажа, которая зарабатывала на жизнь для себя и двух детей изготовлением цветов из шелка и восковых фруктов для хрустальных ваз, какими богачи украшали гостиные. Она всегда была любезна с Фантиной. Букетик, должно быть, стоил ей целого дня труда, с благодарностью подумала Софи. Но нагнувшись, чтобы разглядеть цветы, она ощутила сладкий аромат и с удивлением поняла, что они настоящие. Где мадам Ришье могла сорвать их такой суровой зимой? Все сады Парижа и пригородов занесены снегом — клумбы, деревья и кусты стоят голые. Но ведь где-то же распустились эти гиацинты, нарциссы и ландыши, раз теперь они так сладко пахнут на груди Фантины.
Щедрость соседки простиралась не только на бедную покойницу. На стуле под мансардным окошком лежала белая салфетка, а на ней свежие булочки и бутылка молока.
Кусочек рисовой запеканки не утолил голода девочки. Она жадно поела и попила, воспрянув духом от мысли, что в мире еще есть добрые люди. Потом ласково дотронулась до ног матери.
— Сейчас вернусь, — сказала она. — Только схожу поблагодарю…
Однако, выйдя на лестничную площадку, она в сомнении остановилась. Кого же благодарить? Если цветы не искусственные, то маловероятно, что их и все остальное принесла мадам Ришье. Это мог быть кто угодно из соседей. Единственная, кого Софи могла смело исключить, была привратница — и не только потому, что девочка провела с нею все время, что отсутствовала дома.
«Этот добрый человек, так любивший маму, обязательно придет на похороны, — подумала Софи. — Я поблагодарю его завтра».
8
Но на следующий день, когда четверо мужчин из похоронной конторы вынесли на плечах из дверей дома на улице Маркаде скромный гроб, впереди которого шел священник, никто из жильцов не пришел проститься с Фантиной Гравийон. Никто не встал рядом с Софи и мадам Анно.
— Собери свое тряпье и возьми узел с собой! — приказала привратница сиротке. — Прямо с кладбища пойдешь со мной в дом призрения.
Было холодно, священник и четверо мужчин с гробом шли так быстро, что Софи еле-еле за ними поспевала. Они дошли до кладбища Монмартр меньше чем за десять минут. Кто-то уже открыл ворота и смел снег с центральной дорожки. По обеим сторонам от нее под белым волнообразным покровом проступали очертания могил. Казалось, ничто не изменилось с тех пор, как два дня назад Софи бегом неслась мимо решетки, возбужденно крича отцу: «Мне дадут шестьдесят франков!»
Два дня… Ей показалось, что прошла целая жизнь.
Софи посмотрела внимательнее: нет, кое-что изменилось. В глубине кладбища, где хоронили бедняков, чернела, нарушая всеобщую белизну, прямоугольная яма. Могила была готова принять останки той, что еще недавно была Фантиной Гравийон.
Кюре нагнул голову Софи к деревянной крышке гроба.
— Целуй! — приказал он. Потом прочитал молитву на латыни; никто из стоявших рядом не понял, о чем она. И закончил: — Аминь!
— Аминь! — отозвались все.
Гроб опустили в могилу, и священник окропил его святой водой. Могильщик наполнил лопату землей пополам со снегом и поднес ее Софи, которая не могла удержать ее одной рукой и опустила узелок на землю.
— Земля к земле, прах к праху, — проговорил священник по-французски.
Софи слушалась машинально. Она хотела плакать еще и для того, чтобы не показаться присутствующим бессердечной. Но холод как будто сковал ее слезы, и они застыли ледышками где-то в глубине глаз.
Когда все было закончено, мадам Анно резко сказала:
— Идем!
Скоро, совсем скоро двери дома призрения, еще одной черной бездны, разверзнутся и поглотят сиротку.
Женщина с девочкой двинулись к кладбищенским воротам.
Едва они вышли за ворота, Софи почувствовала толчок в спину, кто-то вырвал у нее из руки узелок и швырнул его под ноги мадам Анно. Привратница споткнулась о неожиданное препятствие, закачалась и, чтобы удержаться на ногах, оперлась на кладбищенскую стену, зарычав:
— Какого черта?
Чья-то рука с силой схватила Софи за запястье и потащила прочь от ворот.
— Скорее! Бежим! — прошептал ей на ухо голос. Это был Туссен.
Они бежали быстро, края белой шубы хлопали мальчика по ногам. Софи потеряла башмак и чувствовала, что чулок до колена вымок в мокром снегу.
Жан-Батист ждал их в карете за углом улицы Лемерсье.
— Залезай скорее! — велел девочке Туссен, придерживая дверцу. Кучер взмахнул кнутом, прикрикнул, и лошади побежали рысцой.
— Куда мы едем? — спросила Софи. Может, она уснула от усталости и холода? И все это ей просто мерещится? — Куда ты меня везешь? — повторила она с беспокойством.
— Домой, — спокойно ответил Туссен. — Мадам Варанс тебя ждет. Чему ты так удивляешься? Я ведь обещал, что вернусь, — добавил он. — Я и вчера приходил, но не застал тебя.
Так это Туссен, поняла наконец Софи, оставил в мансарде по приказу своей хозяйки молоко, хлеб, свечи и букетик цветов.
— Когда я рассказал ей, что твоя мама умерла и что эта злобная привратница дала тебе пощечину и отобрала деньги, мадам Селин сказала: «Твоя подруга не должна оставаться в этом доме ни минуты. Сейчас же возвращайся за ней. Почему ты сразу ее не привел?» я сказал, что ты не хотела оставлять маму. «Тогда иди и утешай ее. И скажи, что я ее жду».
— Но почему? — еле проговорила Софи. — Что ей от меня нужно?
Туссен пожал плечами.
— Вот такая она странная, моя хозяйка. Она сказала, что теперь бульвар Капуцинов станет твоим домом. Видно, ты ей понравилась. — Он посмотрел Софи прямо в глаза и добавил полушутя-полусерьезно: — Только не воображай, что это все оттого, что у тебя белая кожа. И не надейся, что мадам захочет тебя удочерить. Дочка у нее уже есть, ей семь месяцев. И другие, наверное, будут. Она еще совсем молодая.
— У нее есть маленькая девочка? — изумленно проговорила Софи. — Я не видела ее в прошлый раз. Где же она была? Ах да, ее, верно, отправили к кормилице в деревню…
Туссен перебил ее:
— Нет, мадам не отправляла ее в деревню. Малышка дома, и хозяйка сама ее кормит. Вот почему в этом году мадам не стала подписывать контракт с балетной труппой. Месье Эдуар хочет, чтобы она навсегда оставила сцену. Он утверждает, что балет — недостойное занятие для супруги дворянина. Но я думаю, что в этой истории важнее ревность: он просто хочет держать ее дома взаперти. Посмотрим, что будет, когда она отнимет Адель от груди. А что позавчера ты не видела ее дочку — ну, может, Деде тогда спала у себя детской или была с Соланж в комнатах для прислуги.
Так впервые, вспоминала теперь Софи, глядя, как Адель бегает за обручем в саду Тюильри, она услышала ее имя: Адель. В одиннадцать часов утра пятого января 1832 года. Но никакого особенного интереса к ней Софи тогда не испытала. Совсем другие вещи занимали ее в ту минуту.
— А цветы? — спросила она. — Где ты взял их в это время года?
— Мадам пожертвовала целых два горшка из своего зимнего сада. Зимний сад — это такая маленькая теплица со стенами из стекла. Луковицы там прорастают и цветут круглый год. Ты их разве не видела позавчера на подоконниках в гостиной? Месье Эдуар недоволен, что жена не разрешает ему курить в этой комнате и заставляет нюхать гиацинты и нарциссы, от которых у него болит голова.
Воспоминание о том, как они пахли на груди у Фантины, обожгло Софи, слезы вдруг перестали быть ледяными осколками, застрявшими в глазах, и горячо побежали по щекам. Туссен ничего не сказал, только молча протянул ей платок.
Они прибыли на бульвар Капуцинов.
9
Дверь открыла служанка, которую Софи в прошлый раз не видела. На ней был белый передник, а за пояс заткнута пуховка. Служанка вытирала пыль с фарфора в прихожей.
— Добрый день, Шарлотта, — дружелюбно поздоровался Туссен. — Мадам уже встала? Пойди скажи ей, что мы прибыли, и спроси, не хочет ли она сразу увидеть свою новую подопечную.
— Мадам завтракает. А эта сопливая девчонка, прежде чем войти в комнаты господ, должна принять ванну и надеть чистую одежду. Да еще обуть два башмака, а не один.
Туссен осмотрел Софи с ног до головы.
— В самом деле, выглядишь ты скверно, — заметил он. Но отступать перед служанкой не собирался. — Сначала нужно поесть, — сказал он. — Мы проголодались. Что на кухне есть готового?
Шарлотта шутливо ударила его пуховкой.
— Пойди вниз и спроси у кухарки, хитрец. Только иди один. Твоя подружка пусть отправляется в прачечную, где давно поджидает ее Готтон.
Готтон, пожилая женщина с рябым от оспы лицом, точь-в-точь как у ведьмы, держалась с девочкой приветливо, хотя и резковато. Она сразу поняла, что Софи пришла в ужас при мысли, что ей придется окунуться в большой оцинкованный бак, наполненный водой, над которым клубился пар.
Фантина была чистюлей и приучила дочь ежедневно умывать лицо, шею и руки. Пока Гравийоны жили в квартире на пятом этаже, она раз в месяц раздевала дочь и ставила ее в таз. Потом натирала ей все тело намыленной тряпкой и обливала водой из кухонного черпака. Но с тех пор, как они переехали в мансарду, эта церемония проводилась только в самые теплые месяцы, потому что нагреть помещение зимой было невозможно и девочка могла подхватить воспаление легких. Однако за всю свою жизнь, призналась Софи, она ни разу не погружалась в воду целиком, до самой шеи.
— Даже летом, в ручей? — спросила Готтон, которая много-много лет назад росла в деревне.
Софи росла на Монмартре, и единственные известные ей ручьи были потоками грязной воды вдоль тротуаров. А что касается Сены, большой реки, которая протекала по Парижу и по которой сновали всякого рода лодки и суда, то родители строго-настрого запретили дочери даже приближаться к берегам. «Упадешь в воду, и тебя унесет течением», — повторяла ей пугливая Фантина.
— Бояться нечего! Смотри, ты можешь держаться руками за края. А я тут рядом, и, если ты поскользнешься, я ухвачу тебя за волосы и вытащу, — уговаривала ее Готтон сквозь облачко пара.
Она помогла девочке снять платье и белье.
— Эти вещи лучше сжечь, — сказала она, указывая на огонь, горевший в печке.
— У меня нет вшей! — возмущенно запротестовала Софи.
— Тем лучше. Но, согласись, выглядят они не слишком пристойно, со всей этой штопкой и заплатами. Ты в самом деле хочешь сохранить их и не носить красивое новое белье и все, что приготовила для тебя мадам?
Софи вздохнула. Это платье сшила ей Фантина из старой нижней юбки и лифа, который стал ей узок. Уничтожить платье, думала девочка, будет неуважением к матери. А с другой стороны, было ясно, что оно вот-вот разлезется.
Новое платье, ожидавшее ее на спинке стула, было простым, без всяких украшений. Может, чуть больше размером, чем нужно худенькой девочке. Но ткань хорошая и на вид теплая. К платью прилагался передник, тоже великоватый для Софи, и он помог ей понять совет Туссена — не надеяться и не воображать лишнего. Значит, ей предстоит быть чем-то вроде Шарлотты или Готтон, а вовсе не маленькой компаньонкой. Ну и хорошо. Ее отец и мать гордились тем, что зарабатывали на жизнь собственным трудом, и она будет делать так же.
Она залезла в бак и осторожно, держась за края, села. Вода доходила ей до груди. Готтон потерла ей спину жесткой мочалкой, затем намылила голову и вычесала волосы частой гребенкой.
— Ты права. Никаких вшей, даже в волосах.
Наконец вытертая, причесанная, одетая и обутая — среди вещей ее ждали и туфли, — Софи получила право ступить в комнаты своей благодетельницы.
10
Туссен ожидал ее. Пока они шли по длинному пустому коридору, он сунул ей в руку кусок хлеба с жареным мясом.
— Ешь. Можно не торопиться, не давись. Мадам подождет еще пять минут. Ей не к спеху, она кормит дочку.
Вот тогда Софи и увидала впервые семимесячную Адель, прильнувшую к материнской груди. Она так крепко держалась за мамину шею и платье, а ее маленькое тельце так прижималось к большому питавшему ее телу, что даже годы спустя у Софи с трудом получалось видеть в матери и дочери две раздельные фигуры, а не одно целое.
В зеленой гостиной был и англичанин: он стоял возле камина и с недовольным видом листал книгу.
— Вы с ума сошли, Селин, если думаете, что можете и дальше растить это дитя согласно бредовым идеям итальянского графа Пьетро Верри, — говорил он. — Не понимаю, почему вы не захотели отправить ее выкармливать в деревню, как делают все дамы высшего общества. Испортите себе грудь.
— Вы считаете, она не такая красивая, как прежде? — кокетливо спросила Селин, поднося руку к открытому вырезу. — А ведь вчера в театре вы заставили меня прикрыться шалью, потому что маркиз де Рюбампре смотрел чересчур пристально. Неужто вы даже к Адели ревнуете?
Англичанин раздраженно фыркнул.
— Хотел бы я знать, каким образом вам удалось раздобыть эту книгу! И почему этот граф Верри там у себя в Милане не ограничился исполнением своих обязанностей при дворе ее величества королевы Австрии? С каких это пор дворянин предпочитает рисовать проекты колыбели и одежд для новорожденного и мыть его собственными руками, а не вращаться в обществе себе равных или прогуливаться верхом, присматривая за своими поместьями?
— Я вам уже объясняла, любовь моя, — нежно ответила Селин, не обращая внимания на запальчивый тон мужа. — Это Жан-Жак Руссо утверждает, что материнское молоко — лучшая пища для младенца и что пеленки не дают ему хорошо развиваться. А граф Пьетро Верри всего лишь осуществил на практике его идеи, занимаясь дочерью Терезой с самого ее рождения.
— Хотя у нее есть мать, а дом полон родственниц и прислуги!
— А по-моему, трогательно, что отец решил лично наблюдать, как день за днем развивается его дитя, — заметила Селин.
Софи в этих словах послышалась горечь, словно легкий упрек в отсутствии нежности, ласки, желания коснуться, в безразличии, которое месье Эдуар проявлял к Адели.
— К тому же это был научный эксперимент, — добавила молодая женщина. — Не забывайте, что Пьетро Верри не только граф и придворный императрицы Марии Терезии, но и философ, просветитель.
— Вы испортите свою дочь, слушаясь советов этих философов прошлого века! Вы просто не желаете признать, что их идеи только наносят вред человечеству и к тому же устарели. Может быть, когда ваша дочь подрастет, вы захотите сделать из нее дикарку с самыми низменными инстинктами, как бедняга Эмиль этого вашего Руссо? — возмущенно воскликнул англичанин, хлопнув книжкой по столу.
Софи сумела прочитать заглавие: «Рукопись для Терезы». Позже она узна́ет, что граф Верри не только занимался своей старшей дочерью Терезой с первого дня ее жизни, ухаживая за ней не хуже родной матери, но и ежедневно записывал свой удивительный опыт, обращаясь непосредственно к малютке Терезе, чтобы она смогла прочитать об этом, когда вырастет.
— Согласитесь, вы не можете утверждать, что отсутствие пеленок сделало спинку нашей Адели слабее, — шутливо заметила Селин, подняв девочку, которая уже насытилась и отпустила грудь. Малютка была одета в легкое платьице из муслина, она держалась ровно, упиралась ножками в колени матери и протягивала ручки к огню, пылавшему в камине.
Сильное тельце, тонкие кудрявые волосики — Адель прекрасна, подумала Софи. Она казалась фарфоровой куколкой в натуральную величину — Софи видела такую однажды, когда отец повел ее в центр города полюбоваться витринами магазинов. Софи протянула руки к малютке, и та доверчиво подалась к ней.
— Видите? — весело вскричала юная мать, отдавая девочку и застегивая корсет. — Адель одобряет мой выбор. Мы нашли новую горничную, дорогой Эдуар.
— Разве мы искали горничную? Вы хотите заменить Шарлотту? Еще вчера вы были так ею довольны, — с удивлением заметил англичанин.
— Конечно, искали. Шарлотта — настоящее сокровище. Но в одиночку она не может поддерживать чистоту во всем доме. Вы и сами видите, какой сильной и живой растет наша крошка. Через несколько месяцев она начнет ходить и будет устраивать везде беспорядок и все пачкать. Причем как раз тогда, когда мы вновь начнем принимать. Помощница горничной, которая будет работать с Шарлоттой, нужна, и лучше выучить ее уже сейчас.
Муж сделал нетерпеливое движение рукой, словно отмахиваясь от подробностей, которые не должны занимать дворянина. Затем рассеянно посмотрел на Софи, не узнав в этой чистенькой и аккуратной девочке оборванку, которая два дня назад осмелилась войти с корзиной, полной сорочек, через парадную дверь.
— А она не слишком юна? — заметил он. — Сколько она нам будет стоить?
— Нисколько, — заявил Туссен, который до этой минуты в молчании наблюдал всю сцену.
— Она сирота. Согласилась работать за кров и стол, — пояснила Селин.
— Раз так, согласен, — одобрил англичанин. — Но все равно вы слишком щедры, Селин. Ее родня должна уплатить вам за то, что вы обучаете ее ремеслу.
Молодая женщина улыбнулась Софи заговорщицкой улыбкой, которую Софи поняла как: «Пусть этот скупец думает так. Будет у тебя и жалованье, не беспокойся».
Месье Эдуар снова открыл томик Верри.
— В самом деле, не думаете же вы подражать этому безумцу! — сказал он возмущенно и прочитал: — «Чтобы окончательно избавить вас от опасности заболеть оспой, сегодня вечером в четверг 28 сентября в 24 часа доктор Майнарди сделал вам прививку на одной и на другой руке в дельтовидную мышцу. Вас отправили в карете с Савиной и Фризи к Тичинским воротам в дом бедного дворянина, где был ребенок с превосходной оспой, рожденный от здоровых родителей. Мне недостало мужества там находиться…» Еще бы ему достало мужества! Подвергнуть такому чудовищному риску собственное дитя…
— Если вы прочитаете дальше, любезный друг, — мягко заметила Селин, — то узнаете, что с маленькой Терезой Верри ничего не случилось и что она на всю жизнь сохранила иммунитет против этой ужасной болезни. А небольшая сыпь — последствие прививки, или «вакцины», как ее нынче называют, — не оставила ни на ее лице, ни на теле никаких безобразных следов. Хочу напомнить вам, что вот уже более пятидесяти лет во многих королевских семействах Европы маленьких принцев прививают от оспы.
— Как бы то ни было, я запрещаю вам прививать оспу этому ребенку, — твердо сказал месье Эдуар, показывая на Адель.
Тем временем предмет дискуссии принялся приплясывать на руках у Софи в быстром ритме, который отбивал руками Туссен по поверхности стола, и испускать радостные крики.
— Тихо! — раздраженно крикнул хозяин дома.
— У вас болит голова? Может, вам стоит прилечь на диване у себя в кабинете? — ласково предложила Селин.
Когда муж вышел, Селин раскрыла свои объятия Софи.
— Вот ты и здесь, бедная крошка! Теперь ты в безопасности, воробушек! Ничего, что я так тебя называю? Здесь нет ни мороза, ни ледяного ветра, которые могут превратить тебя в ледышку. Отдай малышку Туссену и подойди ко мне.
Она обняла Софи и прижала к себе. От нее так хорошо пахло! Цветами, молоком, теплом, нежностью. Она пахла как мама — как Фантина, когда Софи была маленькой. При этом воспоминании сиротка снова разрыдалась.
— Ну что ты! Твоя мама сейчас на небесах, с ангелами, — сказала Селин, гладя ее по голове. — Твоя мама теперь спокойна, потому что знает, что больше никто не причинит тебе зла. Она знает, что с тобой рядом я, и я буду оберегать тебя от любой опасности.
Утешенная ее словами, Софи все-таки испытала укол гордости. Ее родители много раз говорили, что у бедняков тоже есть достоинство, что они не должны принимать ничего в дар, если не в состоянии ответить на него. Поэтому она откинула назад голову, вытерла слезы рукавом нового платья и гордо воскликнула:
— А я, когда вырасту, буду оберегать от любой опасности вашу дочь. Вам не придется теперь больше никогда тревожиться об Адели. Обещаю.
Селин подняла ей подбородок и серьезно и внимательно посмотрела в глаза.
— Я принимаю твое обещание. Теперь я не боюсь за Адель.
Несколько месяцев спустя, когда Софи утешилась настолько, что уже не рыдала при каждом упоминании улицы Маркаде, Туссен сказал, что, на его взгляд, мадам Варанс приняла ее обещание не слишком всерьез. Словно они были две девочки, игравшие во взрослую жизнь понарошку.
— В тот день ты сама была слаба и беспомощна — как птенец, выпавший из гнезда. Смешно было бы доверить тебе защиту и охрану даже мухи, не то что ребенка.
Но Софи так не думала. Каким-то тайным чутьем она знала, что Селин Варанс и в самом деле ей доверяет.