1
Дорогая мадам,
когда позавчера Тусси сумел передать четыре письма Вашему тюремщику, сердца наши были полны воодушевления и надежды. Казалось, мы наконец обрели возможность поддерживать с Вами связь. Однако этот грубый и жестокий человек не позволяет Вам отвечать на наши письма, отчего связь наша оказывается односторонней; более того, у нас есть сомнения, что Вы в самом деле имеете возможность их читать. Эти письма, говорит Туссен, — словно стрелы, пущенные во тьму. Мы не знаем, достигли они цели или нет, не знаем, как Вы приняли наши новости. Мы долго это обсуждали. Нам приходится верить Вашему тюремщику, так как мы не можем проверить правдивость его слов. Но если этот гадкий человек поймет, в чем наша слабость, он рано или поздно ею воспользуется, если до сих пор этого не сделал, а мои сбережения никак нельзя назвать неистощимыми.
Надо во что бы то ни стало найти способ получить от Вас если не письмо, то хотя бы весточку, хотя бы два слова. Иначе все бесполезно. Подумать только, как я была счастлива, какие надежды питала всего несколько дней назад!
Признаюсь, теперь у меня есть еще одна причина для беспокойства. Весть о Вашем аресте уже разлетелась по кварталу, и Фредерики теперь не так любезны с нами, как раньше. Всякий раз, как мы садимся за стол, мадам только и делает, что причитает, как подорожали картошка и селедка. А это письмо я вынуждена писать днем, сидя рядом с кухонным окном, потому что наша хозяйка объявила, что у нее нет денег на свечи. Вечером мы с Аделью ложимся спать в кромешной тьме.
А чтобы написать Вам письмо, я должна ждать, когда мадам и ее мужа не будет дома: не хочу, чтобы они знали, что я сообщаю Вам обо всем происходящем. Думаю, впрочем, что они ни о чем не подозревают: они ведь уверены, что я, как и они, не знаю грамоты.
Когда нас выгнали из дома, на мне было самое старое платье, чепчик и передник, потому что, если помните, Вы попросили меня помочь привести в порядок библиотеку и гостиную Гражданина Маркиза, куда никто не входил за время его болезни и где мы думали принимать визиты с соболезнованиями. Так что мадам Фредерик приняла меня за одну из Ваших служанок. Кроме того, она уверена, не знаю почему, что мне восемнадцать лет. Как Вы понимаете, я не стала рассеивать это заблуждение. И Адель тоже — мне даже не понадобилось ее об этом просить. Чуткости нашей девочки можно только удивляться: она ловит все на лету, без объяснений.
Вчера я обнаружила, что гладильщица взломала замок на зеленом сундучке, который стоит у нас под кроватью. Я заметила это, потому что хотела достать смену белья для Адели и увидела, что кукла Пупет исчезла. (Счастье, что Дагоберта выглядит совсем не так дорого и привлекательно: исчезни она, это было бы для Адели настоящей трагедией.) Я пошла к мадам Фредерик выразить свое возмущение — и знаете, что она мне ответила?
«Чем это ты недовольна? Мне пришлось ее продать, чтобы купить вам обед и ужин. Думаешь, у меня в спальне дерево изобилия?»
«Деде расстроится, не найдя своей куклы», — возразила я.
А эта злая женщина в ответ: «Если мадам Варанс вернется, она купит ей новую. А если нет, то твое золотко отправится в дом призрения рвать тряпки, и куклы ей не пригодятся».
Но, мадам, я клянусь, клянусь и еще раз клянусь Вам, клянусь всем святым, памятью моих родителей: Адель не окажется в доме призрения! У меня в чулке еще много золотых монет — они всегда со мной, даже когда я сплю, и никто, кроме Туссена, не подозревает об их существовании. Пока мы разменяли и потратили только две из них — на подкуп Вашего тюремщика. Так что даже если мадам Фредерик выставит нас на улицу, мы с Аделью сумеем продержаться до Вашего возвращения.
А Вы вернетесь к нам скоро, я уверена. В ожидании встречи шлю Вам поклон.
Ваша любящая, благодарная и верная
2
Дорогая мадам Селин,
как ужасно писать, не будучи уверенным, что Вы прочитаете мои слова! Тем более имея подозрение, что Ваш страж передает письма не Вам, а Вашим врагам!
Клянусь, если узнаю, что он предал нас, я убью его собственными руками. Я решил открыто пригрозить ему и рассчитываю всерьез его напугать, потому что я много выше и крепче его, к тому же я понял, что он принадлежит к той породе безграмотных людей, которые убеждены, что все негры — кровавые дикари, обладающие огромной силой. Думаю, если бы не алчность, вспыхивающая в его маленьких поросячьих глазках при виде золотых монет, которые я даю ему всякий раз вместе с письмами, он бы уже донес на меня и упрятал в темницу.
В прошлый раз я спросил, сколько он хочет за теплое одеяло для Вас, за кувшин чистой воды по утрам, чтобы Вы могли не только пить, но и умыть хотя бы лицо и руки. Он запросил пять франков. Сегодня он их получит, так что знайте: теперь Вы вправе требовать для себя эту новую «роскошь».
Я не стал брать деньги из чулка Софи. Софи даже не знает, что я пишу это письмо. Не хочу добавлять ей беспокойства, она и так сильно тревожится из-за того, что мадам Фредерик к ним переменилась.
И ей не нужно знать, как я раздобыл эти деньги.
Но Вам я не могу не открыться.
Мадам, скажу без околичностей: Ваш старший сын сделался вором! Могли ли Вы ожидать от меня такого позора? Мне стыдно, ибо я не оправдал ни Вашего доверия, ни доверия Гражданина Маркиза, я изменил заветам нашего дорогого учителя. И мне еще горше оттого, что если бы меня поймали, я навредил бы всем моим чернокожим братьям, подтвердив уверенность многих, что все мы воры и лжецы. Но поверьте, дорогая мадам Селин, у меня не было выбора.
Как Вы уже поняли, Ваш тюремщик почуял легкую добычу, и я боюсь, что его подкуп будет стоить нам все дороже. С другой стороны, теперь, когда Фредерики вдруг так переменились к Софи и Адели, чулок надо поберечь.
Одним словом, я должен думать, где взять еще денег. К несчастью, мы живем в мире, где за все приходится платить. И даже когда я найду человека, готового свидетельствовать в Вашу пользу, понадобятся средства на оплату процесса.
Так что я стал вором не по собственному желанию, а в силу необходимости.
Что и у кого я украл? — думаете Вы. Не беспокойтесь, я не бродил по улицам и не крал кошельки у прохожих. Не лишал старую прачку куска хлеба, вытащив у нее из кармана заработок. Не присваивал жалованье отца семейства, не отбирал узелок с деньгами у бедного студента.
Не забывайте, что я проживаю в доме человека, хоть и очень богатого, но без стеснения отнявшего у Вас все имущество и даже свободу. Виконт Лагардьер, как все богачи, весьма скуп. Вчера я случайно услышал, как он говорил с капитаном судна, пришедшего из Гавра, и благодаря знанию английского языка понял, что виконт выписал себе из Лондона металлический ящик с мощными запорами. Тайком от всех слуг и домочадцев, тайком даже от собственной жены этот скупец, достойный быть персонажем комедии Мольера, велел замуровать этот ящик в стене в изголовье своей кровати и спрятать под гобеленом Обюссона. Чтобы его открыть, нужно встать на подушки — или на голову виконта, если он уже лежит; сдвинуть гобелен, не уронив; и наконец, знать комбинацию всех трех замков и иметь все три ключа, которые Лагардьер всегда носит на груди, на золотой цепочке.
С комбинацией я справился без труда. Тому, кто может сорвать с дерева целенький лимон и сделать так, что внутри будет лежать любовная записка, адресованная самой прекрасной даме, достаточно просто коснуться замка, чтобы понять, где именно ключ наталкивается на сопротивление. Я открыл сейф одной рукой — потому что другой держался за колонну — и вытащил деньги.
Я наполнил мешочек, который был у меня с собой, монетами по пять, десять и двадцать франков, чтобы не вызвать подозрений, когда придется платить. В сейфе лежат золотые луидоры, английские фунты стерлингов, часы, табакерки и драгоценности виконтессы. Но все эти вещи слишком легко узнать, и они могли бы меня выдать.
Меня никто не заподозрит. Днем в комнате виконта всегда находится его слуга и снуют туда-сюда горничные, потому что месье — фанатик чистоты. А по ночам виконт Лагардьер убежден, что защищает свое сокровище собственным телом, как дракон из немецкой легенды, которую однажды читал нам крестный. Теперь, если виконт вдруг заметит, что в сейфе чего-то не хватает, он, должно быть, решит, что виноваты привидения.
Но мне пора оставить Вас, мадам. Кучер вот уже пять минут пытается до меня докричаться, чтобы сопровождать виконтессу на службу в церковь. Все думаю: вдруг мадам Виолен молится о прощении неведомых грешников? Тогда и мне перепадет от ее молитв.
Я уверен, что и Вы, моя дорогая мадам Селин, простите меня и будете за меня молиться, потому что я сделался вором только из любви к Вам.
Целую смиренно Ваши руки, Ваш бедный не до конца раскаявшийся грешник, готовый продолжать грешить, если будет в этом нужда,
Глава восьмая. Париж, январь-февраль 1832
1
С тех пор как Селин перестала ходить на репетиции в театр, месье Жоливе, ее учитель танцев, появлялся в доме дважды в неделю по утрам, чтобы давать ей частные уроки. Ученица ждала его в большом зале на верхнем этаже, где она тайком от мужа велела установить большое зеркало во всю стену и фортепиано. Софи разрешено было присутствовать на занятиях и молча сидеть в уголке. С самого первого раза ее поразило изящество движений балерины, грация и легкость, с какими Селин поднимала руки и тянула кверху ногу, как будто ее тело не имело веса.
Но учитель никогда не бывал ею доволен. Он стучал палкой о дощатый пол, требуя от своей ученицы бо́льших стараний, подходил к ней и исправлял позицию, насмешливо призывал ее взглянуть в зеркало на собственные ошибки… Это был невысокий и немолодой человек, худой и почти совершенно лысый, с большим носом и маленькими черными глазками под густыми черными бровями, из которых при малейшем недовольстве сыпались искры.
— Ты точно палка от метлы, Селин! Обленилась, как гусыня на откорме! — кричал он ей в ярости. Он говорил ей «ты» и обращался запросто, потому что знал ее еще ребенком. Именно он посоветовал родителям отдать ее в балет, а не просто в актрисы, именно он научил ее первым движениям, и для Селин его вспышки были самым обычным делом.
Но едва маэстро заканчивал урок, он становился нежным и сладким, словно мед.
— Иди, девочка, поцелуй меня. Знаю, знаю, заставил я тебя сегодня попотеть. Но ты хорошо нагоняешь потерянное время! Скоро ты сможешь вернуться на сцену.
К Софи месье Жоливе обращался на «вы» и был вежлив на старинный манер, кланялся ей на прощанье и пропускал вперед.
— Для танцев вы не подходите, — заявил он в первый же день, после того как заставил ее подвигаться и покрутиться. — В вас нет гибкости. Но вы должны научиться по крайней мере держать осанку.
После занятия учитель танцев спускался в зеленую гостиную выпить чашку шоколада и здесь опять преображался: этот новый человек вел блестящие остроумные беседы, рассказывал театральные анекдоты, пересказывал сплетни и давал такие точные и язвительные характеристики самым знаменитым персонам, что его ученица смеялась до слез.
Однажды он сообщил, что весь театр Опера бурлит, потому что великий Филиппо Тальони решил, что его дочь должна танцевать в балетном спектакле, поставленном не по мотивам классической мифологии, а по произведениям современных писателей-романтиков.
Софи со времени чтений на улице Маркаде знала, что Филиппо Тальони, отец Мари, был великим хореографом, итальянцем по происхождению, что он женился в Стокгольме на первой актрисе шведского театра Софии Карстен и вместе с ней основал в балете самую настоящую династию.
— Тальони утверждает, что публике уже надоели герои и героини древней Греции и Рима, — продолжал месье Жоливе. — Сейчас все возмущены тем, как изменились жизнь и человеческий труд с появлением всех этих новых машин и механизмов, которые угрожают стереть различия между людьми и превратить их в толпу серых безликих существ.
— Он хочет поставить балет о промышленной революции? — заинтересованно спросила Селин.
— Да нет. Он хочет вывести на сцену героя наших дней, романтическую личность, которая восстает против уплощения, против серости, но не отказывается от поиска счастья — пусть даже в мире мечты. У него уже есть и музыка, написанная Жаном Шнейцхоффером, и либретто. Кстати, именно либреттист, Адольф Нурри, посоветовал ему обратиться к «Трильби» Шарля Нодье.
При этих словах Софи стала слушать внимательнее.
— Правда? — спросила Селин. — И Мари Тальони будет женой рыбака?
— Нет. Она будет созданием, которое заставит главного героя выбирать между грубой явью и упоительной мечтой. Нурри взял у Нодье только основную тему. Во всем остальном сюжет совсем другой. Кстати, почему бы тебе на днях не приехать на репетицию? Твои бывшие товарки будут рады с тобой повидаться.
Однажды утром, когда не было снегопада, Селин поехала в театр и вернулась такая воодушевленная, что едва могла сдерживаться перед мужем во время ежедневной послеобеденной прогулки в Пале-Рояль.
— Я знаю, что Эдуар не любит напоминаний о моей работе, — не без горечи призналась она после ужина Софи и Туссену. — Боюсь, что для него балет — всего лишь возможность полюбоваться женским телом без корсета и кринолина. Он не поймет, что «Сильфида» обещает полностью перевернуть сложившуюся в нашем искусстве традицию. И не только из-за современного звучания истории.
— А что там изменилось в сравнении со сказкой Шарля Нодье? — спросил Туссен.
— Все. Нет рыбака, есть шотландский крестьянин по имени Джеймс. Он собирается жениться, но накануне свадьбы ему является сильфида…
— Кто такая сильфида? — спросила Софи, которая до этой минуты не слыхала такого слова.
— Лесной дух. Прекрасная крылатая дева. Сильфида признается юноше в любви и улетает через камин. Ее явление лишает бедного Джеймса покоя, но он полон решимости сохранить верность своей невесте. Молодые играют свадьбу, однако в разгар веселья вновь появляется крылатая дева лесов и зовет жениха за собой. На этот раз Джеймс не может устоять — он покидает невесту у алтаря, оставляет родных и приглашенных и, к ужасу всей деревни, убегает с сильфидой.
— А невеста? — спросил Туссен: будучи рыцарем по натуре, он не мог смириться с таким подлым предательством.
— Невеста, Эффи, к счастью, понимает, что влюблена в Гурна, друга Джеймса; тот отвечает ей взаимностью. Она выходит за него замуж, и их ожидает долгая безбедная жизнь. Джеймс же, напротив, несчастлив, ибо узы между смертным и существом из иного мира непрочны. Юноше страшно: а вдруг он надоест сильфиде и она улетит? Он просит совета у колдуньи, та дает ему платок и обещает, что достаточно завязать его на поясе сильфиды, как ее крылья отпадут. Так и случается, но колдунья не открыла ему всей правды: без крыльев сильфида не может жить. Полный раскаянья и отчаянья Джеймс видит, как его возлюбленная супруга умирает, — однако он бессилен ей помочь. Тут появляется стая крылатых созданий, которые окружают умирающую подругу, подхватывают ее безжизненное тело и уносят прочь.
— Какая печальная история! — воскликнула Софи. — Еще печальнее, чем «Трильби».
— Да. Но ты бы видела, как легка Мари Тальони, когда исполняет свою партию! Кажется, она и впрямь летает, поднимается над землей, как будто ничего не весит. Эжен Лами, художник, создал для нее костюм из тонкого белого атласа: в нем она кажется почти прозрачной — настоящей воздушной нимфой. За спиной у нее трепещут два крылышка из тюля. И кордебалет, который появляется в финале в виде стаи сильфид, одет точно так же. А еще Тальони ввела одно важное новшество. До настоящего времени мы, балерины, поднимались на кончики пальцев только на мгновение или делали два-три шага, не опускаясь на пятку. В «Сильфиде», чтобы создать впечатление полета, невесомости, легкости, которая позволяет забыть о бремени повседневности, героиня долго танцует на кончиках пальцев, держа идеальное равновесие, словно без малейшего усилия. Думаю, что отныне ни одна классическая балерина не сможет больше танцевать, как прежде.
2
На следующее утро портниха принесла новую одежду для Софи, и Селин объявила своей подопечной, что пришло время идти в школу. Девочка уже несколько дней не кашляла. Снегопад прекратился, погода установилась сухая, и можно было не бояться возвращения бронхита.
Во второй половине дня показалось бледное зимнее солнце, и месье Эдуар решил, что они отправятся на прогулку не в крытую галерею Пале-Рояль, а в Люксембургский сад. Та же мысль одновременно пришла в голову графу и графине де Мерлен, и две пары встретились в аллее, где стояла статуя Гладиатора. Об их встрече Софи рассказал Туссен.
Как нам известно, девочка знала, кто такая графиня де Мерлен, из светских хроник, которые она читала матери на улице Маркаде. Потом, уже на бульваре Капуцинов, она узнала, что Селин еще девочкой была знакома с де Мерленами, поскольку они друзья ее крестного, а лет в четырнадцать она и сама несколько раз сопровождала Гражданина Маркиза в знаменитый салон графини. Тогда она была слишком юна, рассказывала Селин, чтобы понять, какая ей выпала удача познакомиться с завсегдатаями салона: великими писателями — Бальзаком и Мюссе, знаменитыми музыкантами — такими как Россини, утонченными поэтами — как Ламартин, могущественными политиками — как английский министр лорд Палмерстон и даже старый генерал Лафайет. Но только один человек произвел на нее сильнейшее впечатление, перед ним она не могла вымолвить ни слова от переполнявших ее чувств: это был юный белокурый поэт с печальным лицом, которого Ламартин называл «возвышенным юношей». Лишь несколько лет спустя Селин узнала, что этот «юноша», застенчивый и скромный, зовется Виктор Гюго, и очень сожалела, что не продолжила тогда знакомство.
Графиня де Мерлен, со своей стороны, всегда проявляла искреннее расположение к крестнице маркиза де ла Поммельер и с интересом следила за ее карьерой и сценическими успехами. Она не была похожа на большинство французских аристократок, которые презирали балерин и актрис и не подпускали их к себе. Возможно, из-за того, что она родилась в Вест-Индии и получила свободное воспитание. А возможно, она, обладая прекрасным голосом, и сама себя в какой-то мере считала артисткой.
Селин была к ней искренне привязана. Вскоре после свадьбы она позвала Эдуара нанести с нею вместе визит графине. Однако муж ответил отказом.
— Мне не нравится, что ты знаешься с креолкой, — заявил он. — У меня есть причины не доверять дамам, рожденным и выросшим в колониях Нового Света. Даже если у них белейшая кожа и они происходят из богатых и благородных европейских семейств, рано или поздно выясняется, что это распутные женщины. Климат ли, воспитание, которое они получают в домах, набитых неграми… Посмотри, например, на Жозефину Богарне!
— Но ведь это Наполеон пожелал с нею развестись, чтобы жениться на дочери австрийского императора, — возразила Селин.
— Ну и что? Он сделал это в интересах государства. Так или иначе, до и во время брака с Бонапартом Жозефина всегда вела себя как куртизанка!
Селин не стала ему перечить и напоминать, что в начале их связи Эдуар хотел, чтобы она тоже согласилась на роль куртизанки. И, вместо того чтобы сердиться, она с нежностью думала, что в юности ее муж наверняка страдал там, на Ямайке, из-за какой-нибудь прекрасной и жестокой креолки.
Но при всем своем презрении англичанин был джентльменом и не мог уклониться от светских обязанностей и нарушить правила хорошего тона.
А потому в тот день, как рассказал Туссен, месье Эдуар снял перед графиней цилиндр и остановился любезно поговорить с де Мерленами.
— Кто вам сшил такой чепец, дорогая? Он восхитителен. Синий шелк так замечательно подчеркивает цвет ваших глаз, — сказала графиня, обращаясь к Селин.
— Спасибо. Я всегда заказываю шляпки у Флотье. Мадам Флоранс жалуется, что все труднее найти хороший крепкий шелк, который бы не морщил.
— Во всем виноваты эти бездельники лионские ткачи, которые не желают больше работать как следует, — вступил в разговор месье Эдуар. — В последнее время они только и делают, что выходят на улицу с протестами. К счастью, маршал Сульт поставил их на место.
— Скажите без обиняков, что его войска просто всех перебили. Двадцать тысяч солдат, вооруженных пушками и штыками, против бедняков, голодных и безоружных. Какой стыд! Протест ткачей был абсолютно справедлив. Промышленники снизили им жалованье — с четырех или шести франков до двадцати су в день. А зима в этом году очень холодная, — с волнением сказала графиня. — Самые бедные кварталы, где жили ткачи, страшно пострадали от холеры…
— Но ведь и те, кто вложил капиталы в производство тканей, терпят немалые убытки, — заметил муж Селин. — Мои хлопковые плантации в колониях, к примеру, принесли в этом году половину в сравнении с прошлыми годами. Так что же, мне, вместе с другими плантаторами, тоже выходить на площадь и протестовать? Может, и баррикады строить, как эти безумцы во время Июльской революции?
Туссен заметил, что при этих словах графиня с пристальным вниманием оглядела элегантный фрак англичанина, его меховой воротник, золотую цепочку от часов на груди, шелковый цилиндр, лаковые туфли — и покачала головой. Она не сказала ни слова, но бросила Селин иронический взгляд, как будто говоря: «Несчастный! В самом деле, совсем обнищал».
— Вы были на маскараде у виконта де Мопила? — вмешался граф, желая вернуть беседу в безопасное русло.
— Нет, мне тогда нездоровилось, — солгала Селин. — Но Эдуар рассказывал, что хозяйка была прелестна в своем изумрудном костюме домино.
— Там была и Мари Тальони, которая наконец согласилась выйти замуж за графа Жильбера де Вуазена. В особняках предместья Сен-Жермен только об этом и говорят, — сказал граф.
— А вы, дорогая, когда вернетесь в балет? — спросила графиня у Селин. — Я думала, что вам дадут роль в новом балете, который ставят в Опера. Знаете? «Сильфида», о которой гудит весь Париж.
— Моя жена не вернется на сцену, — резко и решительно проговорил англичанин.
— Тогда у вас будет время для чтения, Селин, — миролюбиво сказала креолка. — Кажется, я еще не дарила вам свои воспоминания, которые опубликовала в прошлом году. У меня случайно есть с собой одна книжка. С радостью преподношу ее вам.
— Такая интересная жизнь, как ваша, — в таком маленьком томике? — воскликнула Селин, принимая из рук графини синюю книжицу.
— Это потому, — объяснил граф, — что Мерседес рассказывает только о первых двенадцати годах своей жизни. С самого рождения и до того часа, когда она покинула Кубу и переехала в Европу к родителям.
— Я тоже родился на Кубе, мадам, — не сдержался Туссен, который до этого мгновения стоял неподвижно, как те деревянные венецианские статуи, что поддерживают золоченые столики.
Месье Эдуар бросил на него испепеляющий взгляд.
— Прошу вас извинить этого невоспитанного маленького дикаря, которого моя жена недостаточно поучает хлыстом, — сокрушенно обратился он к графине. Она же тем временем высвободила руку из меховой муфты и дотронулась до черной щеки мальчугана.
— В какой части острова? — спросила она по-испански.
— В восточной. Провинция Сантьяго, сеньора, — ответил Туссен на том же языке.
— А как ты оказался в Париже, бедняжка?
— Это негритенок моей жены. Его прислал по моему приказу управляющий два года назад, — вмешался месье Эдуар, который тоже немного знал испанский язык.
— Прекрасный подарок. Правда, он красавчик, моя шоколадка? — добавила Селин, разыгрывая веселье, которого вовсе не чувствовала, и прижимаясь с видимой нежностью к руке мужа.
— Моя дорогая, в этой книжечке воспоминаний я изложила кое-какие свои мысли о рабах. У моей семьи в колонии их было множество. Будьте так добры, прочитайте ее и немного подумайте. Уверена, если у вас возникнут сомнения или вопросы, ваш крестный даст вам все необходимые разъяснения, — сказала графиня. — А теперь прошу извинить, нам пора домой. Боюсь, как бы граф не простудился.
— Невыносимая женщина! Самоуверенная всезнайка, невоспитанная, как все креолки! — воскликнул Эдуар, когда граф и графиня удалились. — Воспоминания написала, только вообразите! Можно подумать, кого-то интересуют ее первые двенадцать лет среди дикарей. А это: «ваш крестный даст все необходимые разъяснения»… а я? Она делает вид, что меня нет. Как будто у вас нет мужа! Как будто я сам не могу вам все прекрасно объяснить — куда лучше вашего безумного крестного — про то, каким порокам предаются рабы на Антильских островах! И как они подражают дурному примеру, который подали им эти кровожадные животные, мятежники с Гаити.
— Месье был так зол, что проводил нас домой, не произнеся больше ни слова, — рассказал Туссен Софи. — Мадам по дороге пыталась погладить его руку, но он резко отстранился. А как только мы приехали, он высадил нас из кареты и велел Жан-Батисту немедленно везти его в клуб.
В тот вечер Селин торопливо выпила чашку бульона и сказала, что ляжет рано — у нее раскалывается голова.
— Мне жаль, что я не смогу провести с вами вечер, — извинилась она перед детьми. — Особенно жаль, что я не могу поговорить с тобой, Софи: ведь завтра ты наконец идешь в школу. Я хотела подготовить тебя к этому событию беседой… прости. Возможно, утром я буду чувствовать себя лучше. Доброй ночи.
Софи еще никогда не видела Селин такой расстроенной. Девочке хотелось крепко прижаться к ней, обнять, сказать ласковые слова утешения, но она не решилась. Поэтому она только с жаром поцеловала руку своей благодетельницы и прошептала:
— И вам доброй ночи, мадам.
Едва Селин ушла, Туссен с горящими от гнева глазами воскликнул:
— Этот негодяй ее недостоин. Ах, если бы я был взрослым мужчиной! Если б я был свободен! Месье Эдуару пришлось бы иметь дело со мной. Я пинками прогнал бы его из этого дома.
— Но она любит его… — возразила Софи, напуганная яростью Туссена, — а он ее… Мадам всегда говорит, что если муж так ревнив, если хочет, чтобы она принадлежала только ему, то это значит, что он до безумия в нее влюблен.
— Ну и что? Ведь и Джеймс, шотландский крестьянин, тоже говорил, что влюблен в сильфиду. И, чтобы доказать свою любовь, он отнял у нее крылья и обрек на смерть. Знаешь, что я тебе скажу? Мадам тоже умрет, если не сможет больше танцевать.
Сказав это, Туссен схватил синюю книжицу, которую хозяйка оставила на столе в зеленой гостиной, уселся на диван и с жадностью начал читать. Софи, чтобы не поддаваться грусти, надела новое платье и спустилась вниз показаться служанкам.
— Вот и неправда, что не одежда красит человека, — заметила Лизетта. — Ты теперь прямо как настоящая барышня, нам пора называть тебя на «вы»!
Новоиспеченная «барышня» отправилась спать в большом волнении: завтра она наконец познакомится с Гражданином Маркизом.
Она проснулась от звука шагов месье Эдуара, который шел, натыкаясь на мебель и бранясь. Наверное, решила Софи, он слишком много выпил в клубе. Совсем как ее отец в трактире, куда он порой заглядывал, когда не мог найти ответ на мучившие его вопросы. Вскоре послышались громкие голоса: Селин и англичанин ссорились. Софи накрыла голову подушкой, как делала и на улице Маркаде, когда Жан-Жак кричал, а Фантина плакала.
— Пожалуйста, Пиполет, пусть они перестанут, прошу тебя, — умоляла она. Но Пиполет был бессилен.
3
На другой день Софи проснулась очень рано. Заглянула в соседнюю комнату — ни Адели, ни няни не было. День был прекрасный, и Шарлотта с не свойственным ей благодушием напевала, вытряхивая одеяла и простыни в открытое окно.
— Соланж на кухне, а девочка в комнате у мадам, — ответила горничная на вопрос Софи. — Сегодня малышка может валяться в маминой постели до самой прогулки — потому что месье Эдуар на заре уехал в Англию. Если хочешь, можешь и ты к ним заглянуть, поздороваться. Но поторопись. Туссен ждет тебя внизу, хочет, чтобы вы вместе позавтракали в комнатке около прихожей. Я слышала, ты сегодня тоже с ним идешь?
В большой кровати под зелено-голубым парчовым балдахином, на расшитых простынях, в легкой белой сорочке с оборками, спадающей на одно плечо, Селин Варанс казалась прекрасной девой из древнего мифа с какой-нибудь эпинальской картинки: Венера, выходящая из пены морской, Леда, ожидающая лебедя… а Адель играла рядом и походила на амурчика.
Но глаза у Селин были красны и полны печали, хотя она и пыталась это скрыть.
— Тебе уже сказали, что Эдуар уехал? — грустно проговорила она.
— Надолго? — спросила Софи.
— Не знаю. На неделю, на месяц… Говорит, он не может предвидеть заранее. Так бывает всегда. Он неожиданно сообщает, что должен уехать, притом немедленно. И возвращается так же неожиданно. Говорит: «Я хотел сделать тебе сюрприз. — И обнимает меня. — Рада ты меня видеть?» Я бы предпочла считать дни до его возвращения, но мне больше не хватает смелости спрашивать, когда он вернется. Сколько раз мы из-за этого ссорились! Но он сказал в первые же дни нашей связи, что он превыше всего ценит свободу и никогда ни перед кем не отчитывается. Мне очень хотелось, чтобы он встретил с нами Рождество, это ведь будет первое Рождество Адели. А он уехал в Англию: тетка требует его к себе. Я так скучаю по моему Эдуару, воробушек. Если бы у меня оставался его портрет, хотя бы миниатюра, я могла бы смотреть на нее и покрывать поцелуями! Ладно бы еще эти поездки приводили его в хорошее расположение духа! Но нет, он всегда возвращается мрачным и подавленным, будто что-то его терзает, только он не хочет делиться со мной своими печалями.
Селин вздохнула и вытерла слезы краем простыни. Софи испугалась, что сейчас ее благодетельница расплачется. Как ее утешить?
Но, к счастью, Адель, которая пыталась подняться на ножки, стоя на подушке и держась за изголовье кровати, покачнулась, упала на мать и издала такой удивленный возглас, что Селин расхохоталась.
— Я сегодня не стану отправлять ее в парк Тюильри с Соланж, — сказала она, целуя малышку. — В одиннадцать попрошу Жан-Батиста подать карету, и мы с ней вдвоем поедем в Булонский лес. Хочу, чтобы все модники Парижа увидели, как хороша моя девочка! Когда я езжу туда с Эдуаром, я не могу брать с собой Адель, а беру Туссена, одетого в самую яркую ливрею. Эдуар затем мне его и подарил — чтобы хвастаться им перед всеми, как дорогой игрушкой. Бедная моя шоколадка! Вчера в Люксембургском саду у него зубы стучали от холода в этой ливрее из шелка и бархата. Зимой, даже в солнечный день, ему надо выходить на улицу в шубе, иначе он может заболеть. К тому же я хочу, чтобы по утрам он ходил на занятия к Гражданину Маркизу. Кстати! Беги собираться, уже поздно. Разве ты забыла? Сегодня у тебя первый день школы!
Лицо Софи погрустнело. Ее настоящий первый день школы остался так далеко! В тот день она вышла из дома на улице Маркаде веселая, полная надежд, а отец и мать держали ее за руки.
Поняв, что ее слова пробудили в девочке мучительные воспоминания, Селин прижала ее к себе и нежно поцеловала. Потом сказала:
— Посмотри на полочке туалетного столика. Там листок с письмом, которое я написала ночью крестному, в нем я объясняю, кто ты, и прошу обходиться с тобой как можно мягче, по крайней мере первое время. Передашь ему письмо сразу при встрече. Ну, скорее! Вам еще нужно позавтракать — Туссен наверняка уже беспокоится. Он терпеть не может опаздывать.
4
Туссен, уже готовый к выходу, ждал Софи в комнатке возле прихожей. Он заставил ее стоя выпить чашку шоколада, сунул ей в карман сдобную булочку и потащил за собой на улицу. В новом платье, в теплом пальто с пелеринкой, в шерстяном чепце с бархатной оторочкой Софи чувствовала себя принцессой — если бы мадам Анно могла ее сейчас видеть, она ни за что не признала бы в ней бедную сиротку, пропавшую по пути с Монмартрского кладбища.
Улицы уже наполнялись людьми, спешившими по утренним делам. Лавочники снимали деревянные ставни с витрин, некоторые запросто здоровались с Туссеном, но многие прохожие разглядывали мальчика с удивлением и даже показывали на него пальцем. Каким бы разношерстным ни было население Парижа, все же парнишка шоколадного цвета в элегантной шубе представлял собою необычное зрелище. Дети быстрым шагом миновали Лувр, подошли к Сене с замерзшей, как в январе, водой и, пробежав по Новому мосту, оказались на Левом берегу, в Латинском квартале.
— Гражданин Маркиз живет на улице Жакоб. — Туссен остановился передохнуть и послушать часы на колокольне, отбивавшие время. — Боюсь, мы не застанем его дома. Он, верно, уже ушел.
— Разве он не ждет нас на урок? — удивилась Софи.
— Когда нет дождя, наши уроки проходят на открытом воздухе. Если бы сегодня было солнце, мы пошли бы в Ботанический сад.
— Значит, нам надо… — начала Софи, но Туссен перебил ее:
— Смотри! Вон они!
В конце улицы показалась очень странная процессия — девочка в жизни не видела ничего похожего.
Во главе ее шагал высокий худой старик, одетый в редингот зеленого сукна, какие носили, наверное, лет пятьдесят назад. На нем были короткие, чуть ниже колена, панталоны, ярко-розовые шелковые чулки и туфли на каблуках, украшенные золочеными пряжками. Голову покрывала черная треуголка, вроде тех, что Софи видела на портретах времен Вольтера и эпохи, предшествующей Великой революции. Старик был без парика, его длинные седые волосы, собранные в хвост на затылке, стягивала лента. Софи не сомневалась, что этот странный человек и есть Гражданин Маркиз.
Старик вел за руку мальчугана лет шести, утонувшего в огромной серой латаной-перелатанной мужской куртке, доходившей до пят, и в разных сапогах, которые явно были ему велики. На голове у мальчугана была темная шерстяная фуражка, которая то и дело сваливалась ему на нос.
За ними шли мальчик и девочка ростом с Туссена, одетые по последней моде, весьма изысканно; девочка несла большой альбом для рисования, а мальчик — треногу, как у художников. Следом — мальчик поменьше, лет восьми, в элегантном пальто военного покроя — Софи решила, что это, наверное, форма какой-нибудь школы для дворянских детей. Он был белокурый, кудрявый, как херувим, и с непокрытой головой. За ним шла девочка лет десяти, одетая бедно и обмотанная вязаной шерстяной шалью, похожей на ту, в какой ходила Софи на улице Маркаде, только эта была потеплее и без дыр. Замыкал шествие высокий стройный юноша лет шестнадцати, одетый в редингот — такой же старомодный, как и у старика. Юноша двигался с невероятным изяществом и следил, как пастушья собака, чтобы его более юные товарищи по учебе не отставали.
Софи была поражена не только огромной разницей в возрасте между учениками Гражданина Маркиза, но и тем, что среди них были две девочки. Раньше, когда Селин говорила ей об уроках, Софи думала, что они с Туссеном будут единственными учениками крестного. Потом, когда ее друг использовал в рассказах множественное число, она решила, что это целый класс мальчиков, в который ее, единственную девочку, допустят по ходатайству Селин. Но она никогда не слыхала, чтобы мальчики и девочки учились вместе. Даже в Школе рабочей взаимопомощи девочки, хоть их и было очень мало, занимались в отдельном классе.
И третье, что ее поразило, была очевидная разница в социальном положении учеников. Впрочем, юные аристократы, буржуа и маленькие оборвыши, казалось, прекрасно ладили между собой.
В отличие от Софи, люди на улице поглядывали на живописную компанию без всякого удивления: очевидно, это было привычное зрелище. Торговцы приветствовали кивком Гражданина Маркиза из дверей своих лавочек, он в ответ приподнимал треуголку.
Дородная женщина, шедшая по противоположному тротуару с корзиной овощей, перешла улицу, поцеловала бедно одетую девочку и покрепче затянула на ней шаль.
— Следите, чтобы она не простудилась, Гражданин Маркиз, — попросила женщина. — Нынче ночью Полина только и делала, что кашляла.
Туссен, таща за собой Софи, наконец догнал остальных.
— Здравствуйте, крестный. У моей подруги для вас письмо от мадам Варанс.
Софи робко протянула старику сложенный листок, но он не развернул его, а сунул себе в карман.
— Посмотрю дома, когда вернемся к обеду. Смею предположить, что юная гражданка желает к нам присоединиться. Как тебя зовут?
— Софи Гравийон, — ответила новая ученица.
Дети тем временем окружили ее и рассматривали с любопытством.
— Ты подруга гражданина Туссена?
— Ты тоже приехала из колоний?
— Умеешь пользоваться подзорной трубой?
— У тебя есть платок, гражданка? Дай, пожалуйста, иначе мне придется сморкаться в рукав, я его запачкаю, и отец вечером мне задаст.
Это сказал самый маленький мальчик — чтобы поближе рассмотреть Софи, он даже выпустил руку Гражданина Маркиза. К счастью, перед самым выходом Лизетта сунула носовой платок ей в карман, и Софи протянула его мальчику. Малыш по всем правилам выразил ей благодарность, и когда маленькая компания снова двинулась по направлению к Ботаническому саду, он взял за руку не старика, а Софи.
— Держи меня крепко, гражданка, иначе в этих огромных башмаках я могу поскользнуться на льду, — потребовал он и добавил с беспокойством: — Плохо будет, если я упаду вперед и разобью рот. Мне же сегодня вести урок, — сообщил он с гордостью.
Софи посмотрела на него недоверчиво. Совсем малыш, бритоголовый оборвыш, в переулках Монмартра полно таких сорванцов. Наверняка его коленки под длинной курткой, под заплатанными холщовыми штанами, — все в ссадинах и рубцах.
5
Но когда они вошли в ворота Ботанического сада, старик приподнял мальчика, посадил себе на плечо и очень серьезно сказал остальным:
— Внимательно выслушайте то, что расскажет вам гражданин Антуан о дождевых червях, которые прорывают ходы в земле и этим способствуют росту плодородия.
И Антуан уверенным голосом стал объяснять, в чем ценность труда дождевых червей: поедая, переваривая и исторгая землю, они делают ее более жирной и питательной для деревьев и растений. Он также рассказал о наиболее полезных породах дождевых червей и о тех, которые плохо приспосабливаются к климату страны, поскольку были завезены из жарких стран.
Юный аристократ, которого остальные называли «гражданин Максимильен», раскрыл треногу и укрепил на ней альбом для рисования. Его сестра, гражданка Анжелика, стояла рядом, готовая подавать цветные карандаши товарищам, которые по приглашению старого учителя подходили нарисовать листья разных деревьев по мере того, как Антуан их называл и показывал. Гражданин Маркиз вмешивался изредка, и не для того, чтобы поправить, а чтобы добавить что-то к сведениям, которые сообщал малыш. Так, он рассказал о первой французской научной экспедиции по Тихому океану — кругосветном путешествии господина де Бугенвиля, которое началось в 1766 году и продолжалось почти три года; об открытиях и растениях, которые мореплаватель привез в Европу. Говорил Гражданин Маркиз и о своем друге, немецком бароне Александре фон Гумбольдте, который, вместе с французским ботаником, тридцать лет спустя после путешествия Бугенвиля исследовал Южную Америку, Антильские острова и южные территории новой великой страны, которая именуется Соединенные Штаты Америки. Они изучали не только животных, растения и минералы, но и экономическое и общественное устройство.
— Бабушка говорила, что в колониях дворянские семейства и землевладельцы его ненавидят, потому что после того, как они со всеми почестями принимали его в своих домах, барон фон Гумбольдт очень нелестно отозвался о том, как они живут, и написал, что рабство, на котором основано их богатство, есть варварское установление, — вступил в разговор самый старший из учеников, тот самый, чья одежда была под стать одежде учителя.
Софи поразил его высокий, как у женщины, голос. Но она удивилась еще сильнее, когда Гражданин Маркиз воскликнул:
— Браво, гражданка Олимпия! Неужели ты прочитала все тридцать шесть томов «Путешествия в равноденственные области Нового Света», которые написал мой друг Александр фон Гумбольдт по возвращении в Париж?
— Нет, я читала только эссе, которое называется «Проблемы Латинской Америки», — ответила, покраснев, странная девушка в мужской одежде. При внимательном взгляде легко было заметить, что щеки у нее гладкие и розовые, без всяких следов пробивающейся бороды, а черты — пожалуй, слишком нежные для юноши.
— Да и здесь у нас рабство еще не отменено, — заметил Гражданин Маркиз. — Гражданин Туссен тому живой пример. Кстати, нам даже не следует звать его гражданином. В соответствии со статьей номер 45 «Черного кодекса» — подготовленного бароном Кольбером и действующего с 1685 года по приказу Короля-Солнца, — наш друг считается движимым имуществом. Предметом, а не человеком.
— Почему же хозяйка не освободит его? — спросила Полина. — Туссен говорит, что она добрая женщина и любит его.
— И он прав. Селин Варанс — умная женщина, и она против рабства, — вступила в разговор Олимпия. — Но ты же знаешь, что у нас во Франции закон не позволяет замужним женщинам совершать какие бы то ни было юридические действия без согласия мужа. А муж Селин….
— …презренный сторонник рабства! — воскликнул Туссен.
— Но работорговля ведь отменена, — вступила Анжелика. — Во всем цивилизованном мире теперь запрещается ездить в Африку, отлавливать африканцев, грузить на корабли и отправлять в колонии, чтобы торговать ими как рабами.
— Да, но кто рабом родился, рабом и остается. А надо всех освободить. Права человека и гражданина должны быть и у них, — заметил белокурый Морис.
— На острове моих предков, на Гаити, рабы сами освободились, — с гордостью сказал Туссен. — Старый генерал Леклерк, которого Наполеон послал подавить их восстание, и все те, кто пришел вслед за ним, ничего не смогли поделать.
— Наполеон тогда так испугался, что снова ввел во Франции и в колониях рабство, которое отменила Великая революция, — сказал Морис.
— Еще и потому что его первая жена, Жозефина Богарне, — креолка с Мартиники, и ее семья разбогатела благодаря рабскому труду, — сказал Туссен.
— Не такие уж они хитрые, эти твои гаитяне, — вмешался в разговор Максимильен. — Через десять лет после провозглашения республики они снова отказались от свободы, позволив поставить над собой короля.
— Ну, что ни говори, а король Анри Кристоф был черным, как и они! — ответил Туссен. — Кстати, скажу тебе, что гаитяне свергли его, как только смогли. Сегодня Гаити — опять независимая республика. Это признал даже Карл Х, хоть он и Бурбон!
Гражданин Маркиз посмеивался, слушая их перепалку. Софи же была очень растеряна. Она не понимала, почему учитель позволяет, чтобы ученики взяли и прервали урок ботаники. В Школе рабочей взаимопомощи такое никогда не позволялось. Ученикам надлежало слушать учителя в тишине, не задавая вопросов и не комментируя. Поэтому девочка с большим облегчением вздохнула, когда Олимпия подняла руку, прося слова и, кажется, намереваясь вернуться к первоначальной теме.
— Фон Гумбольдт изучил посадки табака, сахара и хлопка, — начала одетая по-мужски девушка, но ее сразу же прервал Антуан, который по-прежнему возвышался над маленьким собранием, сидя на плече Гражданина Маркиза:
— Эти растения мы можем посмотреть и зарисовать в оранжерее. Они не растут у нас на открытом воздухе: чересчур холодно.
— Фон Гумбольдт совершенно не согласен с тем, что утверждают наши жители колоний, — спокойно продолжила Олимпия, — а именно что выращивание этих растений настолько трудоемко, что им могут заниматься только рабы, потому что они крепче и лучше белых переносят климатические условия, а еще потому — так считаю лично я — что вынуждены работать из-под палки. Наши колонизаторы утверждают далее, что белые не выдержали бы условий в шахтах Бразилии, а это значит, что рабство имеет право на существование… простите, я только цитирую слова, которыми они защищают рабство. По их мнению, рабство есть «неизбежное политическое преступление». А фон Гумбольдт говорит, что это неправда. Что и белые, и свободные люди могут заниматься в тропиках крестьянским и шахтерским трудом. Конечно, это будет трудно, придется работать медленнее, работников нужно будет лучше кормить, платить им жалованье. Наверное, их заработок будет невелик, но все же это возможно. Он подсчитал, что в колониях рабов значительно больше, чем того требует сельское хозяйство. И говорит, что ссылаться на Средние века, утверждая, как некоторые, что на Антильских островах с неграми обращаются хорошо и что белые защищают их, как феодалы защищали вассалов, это… сейчас, вспомню его точные слова… «это словесный обман, который сводит на нет благородное искусство духа и воображения».
6
— Прекрасно, гражданка Олимпия! Кто-нибудь хочет задать вопрос или дополнить? — спросил учитель.
— Я, — заявил Туссен. — Я хочу прочитать вам интересные размышления о свободе и рабстве, которые почерпнул вот в этой книжке воспоминаний, подаренной вчера графиней де Мерлен моей хозяйке.
— Послушаем, — сказал старый учитель.
— Графиня де Мерлен, — начал Туссен, — рассказывает о том, что она потомок двух старинных испанских родов, Санта-Крус и Монтальво, которые живут на Кубе более ста лет. Когда ей было всего несколько месяцев от роду, ее родителям пришлось уехать в Европу. И ее на целых восемь лет оставили прабабушке, которая очень ее любила и воспитывала весьма снисходительно, никогда не заставляя делать что-то против воли. Красота природы и мягкость климата делают наш остров похожим на рай красок и ароматов, каких вы даже не можете себе представить, и нинья Мерсе, как ее называли, могла бы жить счастливо, если бы… если бы ее семья не владела, как все богатые землевладельцы Кубы, большим количеством рабов.
— Благодаря которым хозяева, впрочем, жили припеваючи, избегая любых усилий и трудов, — заметил Гражданин Маркиз. — Девочка должна была бы этому радоваться.
— О да — будь она эгоисткой. Или безмозглой дурочкой, — сказал Туссен. — Вот послушайте, что она сама об этом думает:
«Ни один раб никогда не может хорошо служить своему хозяину, даже если с ним обращаются по-человечески. Рабство как таковое тяжелейшим образом отравляет жизнь раба, так что он с тоской влачит свои цепи и промеряет взглядом расстояние до горизонта, за которым, как он полагает, кроется его свобода. У этих несчастных только одно стремление — вернуться к себе на родину. Их часто находят в хижинах повесившимися: ведь они убеждены, что лучшая жизнь, обещанная им после смерти, и есть родина, из которой они были вырваны; но их родные, считают они, до сих пор живут там. Хорошо помню ужас, который внушало мне рабство. Верьте или нет, но в восемь лет я уже осознавала, насколько противно человеческой природе огромное расстояние, отделяющее хозяина от раба; осознавала, что такой вид господства — это чудовищное насилие, основанное на власти. Эти чувства развивались во мне с легкостью благодаря воспитанию, которое я получила, ибо я всегда полагала, что отсутствие свободы есть величайшее несчастье».
Туссен остановился, чтобы перевести дух, а Гражданин Маркиз сказал:
— Это правда, гражданка Мерседес настолько не выносила никакой дисциплины, что девяти лет от роду, будучи какое-то время воспитанницей в монастыре Святой Клары, бежала через окошко и вернулась домой к прабабке. Думаю, что в книге воспоминаний она изложила и эту историю. Но продолжай читать ее размышления о рабстве, гражданин!
И Туссен, откашлявшись, возобновил чтение:
— «Вид этих несчастных, все существование которых состояло из одного сплошного подчинения, породил во мне на всю жизнь непоколебимое отвращение к насилию над чужой волей даже в самых незначительных делах».
— Значит, графиня, как только подросла, сразу освободила всех своих рабов? — спросила Полина.
— Нет, она покинула Кубу совсем еще девочкой. Перед отъездом она добилась того, чтобы отец освободил ее няню и всех няниных детей и подарил им дом и землю — и они бы ни от кого не зависели.
— А дальше? — спросила Анжелика, как будто слушала сказку, которая то и дело прерывалась.
— А дальше она приехала к матери и братьям, которые жили при дворе короля Испании, — сказал Туссен. — Ей пришлось учиться дисциплине. Она привыкла ходить босиком, а тут ей понадобились не только туфли, но и корсет, который в те времена носили очень узким. Она получила прекрасное образование. Вы только подумайте: она и ее сестра Пепита брали уроки живописи у великого Гойи! Затем она вышла замуж за наполеоновского генерала, графа де Мерлена, и когда Бурбоны вернулись в Испанию, она с мужем и детьми переехала в Париж.
— Так, значит, если она живет в Париже, мы можем пригласить ее на обед и попросить рассказать о растениях и животных на том острове? Да, Гражданин Маркиз? — спросил Антуан.
— Думаю, что Туссен расскажет обо всем этом даже лучше графини, — улыбнулся старый учитель. — А впрочем, попробуй написать ей письмо с приглашением, гражданин. И мы посмотрим, захочет ли моя давняя приятельница Мерседес провести с нами немного времени.
Антуан вздохнул, потому что писать он умел куда хуже, чем рассказывать о дождевых червях. Но он знал, что старый учитель нарочно придумывает такие задания, чтобы его ученики совершенствовались именно в том, что им дается труднее всего.
7
Как бы ни были занятия интересны ученикам, от неподвижного стояния посреди аллеи Ботанического сада они замерзли. Самые маленькие подпрыгивали, чтобы согреться, Полина кашляла, Анжелика терла себе нос, который покраснел и ничего не чувствовал.
— Прошу прощения, юные граждане, полагаю, что пора возвращаться домой, — спохватился старый маркиз.
В одно мгновение все встали по местам. Олимпия попросила Софи помочь ей следить, чтобы малыши не сошли с тротуара и не попали под колеса проезжающих карет и фургонов, запряженных мулами и лошадьми.
По дороге они на минуту остановились у скромной таверны, которая, как оказалось, принадлежала вдове Горио, матери Полины. В таверне учеников ждали корзины, наполненные готовой едой, — Максимильен и Морис понесли их на плечах.
Они пришли на улицу Жакоб. Гражданин Маркиз жил в доме, который, вероятно, был когда-то элегантным, теперь же его облупившиеся стены и покривившиеся окна свидетельствовали о годах небрежения.
Ученики вслед за учителем поднялись по темной лестнице на второй этаж, называемый также «бельэтажем» и целиком занятый апартаментами Гражданина Маркиза. За апартаментами следила единственная служанка, которая была даже старше своего хозяина. Раньше, сказал Туссен Софи, в доме имелся и кучер, он жил на первом этаже, и там же была конюшня с двумя прекрасными лошадьми и каретой. А потом и лошади, и кучер умерли от старости, и никто не стал заменять их новыми. Карета превратилась в мышиное гнездо, а Гражданин Маркиз ходил пешком или садился в новомодные огромные кареты, на двадцать человек, — омнибусы, в которых за два су можно было доехать из одного конца города в другой, втиснувшись между простолюдинами, мещанами и карманниками.
В зале горел камин и стоял длинный стол с двадцатью стульями. Мебель была старинная и очень изысканная, но всюду царил немыслимый беспорядок. Стопки книг, газет, журналов и альманахов, грифельные доски, большой глобус, чучела животных, пучки высушенных трав, измерительные приборы, кривые зеркала, свитки пергамента, музыкальные инструменты, свисающие с кресел марионетки… Тут было много предметов, каких Софи не видела никогда, разве что на книжных иллюстрациях, и не понимала, для чего Гражданин Маркиз собрал их все в одном помещении.
Не менее странным показалось ей свободное поведение юных «граждан», включая Туссена, которые, сбросив с себя верхнюю одежду, шали и рединготы, мгновенно завладели залом и принялись по собственной инициативе наводить в нем порядок. Старый учитель между тем сел у камина, вынул из кармана послание Селин и начал спокойно его читать, не обращая внимания на окружавшие его суету и шум.
Закончив чтение, он сложил листок, поискал глазами Софи, которая застенчиво стояла недалеко от двери, и сделал ей знак подойти.
— Так, значит, ты два года ходила в Школу рабочей взаимопомощи, гражданка, — сказал он, усадив девочку в кресло напротив себя.
— Почти три, — уточнила Софи.
— И привыкла к суровой дисциплине. Сегодняшний урок, полагаю, изрядно тебя удивил?
— Простите, месье, но какой именно это был урок? Поначалу я решила, что ботаника… но потом все начали говорить о другом.
— Ты узнала что-то новое или нет?
Софи кусала губы — она делала так, когда пыталась сосредоточиться.
— Да, — наконец кивнула она. — Много нового.
— Вот видишь? Название предмета не имеет значения. И неважно, кто кого учит. Знание — это обмен. Среди моих учеников есть много специалистов, как ты могла заметить.
— Но разве учитель не вы?
— Я дирижер. Ты когда-нибудь была в театре, слушала симфоническую музыку?
— Нет, — стыдясь, ответила Софи. Единственным известным ей источником музыки до того, как она попала на бульвар Капуцинов, была шарманка старого Виталиса, который приходил на Монмартр каждой весной со своей обезьянкой и дрессированными собачками. А еще песни, которые пела Фантина, когда была счастлива — до Июльской революции.
— Это мы поправим, — спокойно сказал Гражданин Маркиз. — Гражданка Анжелика — прекрасный музыкант. С завтрашнего дня она начнет учить тебя игре на фортепиано. А ты чему можешь ее научить, как ты думаешь?
— Что такое «медведи» и «обезьяны»?.. — неуверенно предложила Софи.
— Боюсь, она уже это знает. Кроме того, специалистом по зоологии у нас тут считается гражданин Антуан.
— Я имела в виду, как печатается книга или газета. Как работает типография…
— Превосходно! Нам как раз не хватало специалиста по этому предмету. Мы можем посвятить ему целую неделю.
— Еще я знаю, как была принята универсальная мера длины. Могу рассказать, откуда появился метр, — добавила Софи, набравшись храбрости.
Тем временем дети освободили стол и протерли его влажной тряпкой. Не расстилая скатерть, Олимпия и Морис поставили на стол прекрасную старинную посуду и серебряные столовые приборы и разложили хлеб, запеканки и пироги, приготовленные матерью Полины. Для питья стояли графины со свежей водой.
8
— Хочешь узнать, кто твои товарищи? — спросил Гражданин Маркиз у Софи. — Начнем с гражданина Антуана: он сын бедного стекольщика. До самого Рождества он ни разу не ходил в школу, а помогал отцу в лавке. Будущим летом, когда он придет в Ботанический сад босым, ты сможешь полюбоваться ужасными рубцами от расплавленного стекла. Ему семь лет, но его увлечение естественными науками началось еще в самом раннем детстве. При малейшей возможности он бежал в Ботанический сад смотреть на деревья, насекомых или птиц… Сидя в траве на корточках целыми часами, он узнал гораздо больше, чем узнал бы из книг. Мне пришлось долго убеждать отца Антуана, чтобы он разрешил сыну приходить на наши занятия. В конце концов мы сговорились, что за каждый час, что гражданин Антуан проводит с нами, я выплачиваю стекольщику жалованье подмастерья.
О, не беспокойся о моих деньгах, юная гражданка! Вижу, что ты подсчитываешь в уме, во сколько мне обходится образование нашего маленького Бугенвиля. Но тревожиться не о чем: почти все расходы взяли на себя родители граждан Анжелики и Максимильена и бабушка гражданки Олимпии, а они так богаты, что этих расходов даже не замечают.
Граждане Анжелика и Максимильен, как ты могла заметить, близнецы. Но из-за глупых законов нашего общества им бы пришлось разлучиться на все время учебы. Максимильен был записан в Лицей Людовика Великого, а Анжелика посещала пансион для девиц при монастыре Английских августинок. Они так страдали в разлуке друг с другом, что отец попросил меня — исключительно ради них! — открыть школу, в которой мальчики и девочки смогут учиться вместе. Он добрый республиканец, этот виконт д’Анже, и так богат, что я не постеснялся попросить у него приличную сумму, благодаря которой смог принять в класс гражданку Полину — а мать Полины, хозяйка таверны, как ты уже видела, помогает нам с обедами, делая хорошую скидку. И Антуана, про которого я тебе уже рассказал. И Туссена, потому что моя крестница учит своего раба тайком от мужа, но не имеет возможности тратить на это деньги англичанина.
Что касается тебя, то, думаю, я пущу на твое образование деньги, которые каждые полгода щедро дает мне бабушка гражданки Олимпии, мадам Женевьева Сулиньяк, которую я знаю и ценю уже более сорока лет. Эта старая дама всегда упорно защищала права женщин. Она назвала внучку в честь Олимпии де Гуж, написавшей «Декларацию прав женщины и гражданки» во времена Великой революции. Она собирает у себя в доме на улице Нотр-Дам-де-Шан аристократок, дам из буржуазии и простолюдинок, чтобы читать вместе книгу англичанки Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин». Я тоже согласен, что женщины должны иметь право работать вне дома и получать справедливое жалованье, а также голосовать за своих политических представителей. И, что совершенно необходимо для выполнения двух первых требований, они должны иметь право учиться.
— Вы поэтому и открыли школу для девочек? — спросила Софи.
— Потому что я убежден, что вы обладаете такими же умственными способностями, что и ваши сверстники-мальчики. И желаю продемонстрировать это всем, кто считает, что женщины способны только вышивать да убирать дом. Я бросаю им вызов, гражданка Софи! И ты, вместе со своими соученицами, должна помочь мне победить. Обещаешь, что будешь стараться?
— Обещаю, — серьезно ответила девочка.
— Но вернемся к бабушке гражданки Олимпии. Эту старую даму все считают безумной и непредсказуемой. Глупцы поносят и высмеивают ее за глаза. Как и меня, впрочем, что хорошо тебе известно, — все оттого лишь, что мы с мадам Сулиньяк отказываемся идти туда, куда бежит вся толпа. Но в лицо ей выражают глубокое почтение, льстят и соглашаются с каждым ее словом — ведь она очень богата. Ее семья составила огромное состояние благодаря торговле тканями. Гражданка Олимпия — круглая сирота и ее единственная наследница. Многие мужчины из высокородных семейств хотели бы на ней жениться, но из-за приданого, а не из-за ее личных качеств. А мадам Женевьева хочет, чтобы ее внучка пользовалась всеми привилегиями, какими обладают мужчины, поэтому одевает ее, как юношу, и отправила учиться в мою школу. Замечу, что гражданка Олимпия с воодушевлением приняла решение своей бабушки. До того, как я открыл школу, она получала образование дома и у нее был прекрасный учитель. Она в совершенстве знает греческий, латынь, итальянский, немецкий и английский языки. Умеет ездить верхом, фехтовать и знает анатомию человека — вот уж чему она никогда не научилась бы в пансионе для девиц. А у нас она может научить всему этому своих товарищей. Она моя самая главная помощница — еще и потому, что ей уже шестнадцать лет.
Каждый из учеников пришел ко мне со своим багажом, которым он готов поделиться с другими. Гражданин Морис — эта головка херувима — знает наизусть все пьесы для театра, не только французские, но и английские, притом на языке оригинала. Он достаточно знаком с геометрией и перспективой, чтобы построить небольшой театр марионеток с кулисами и задниками; а также с анатомией, чтобы изготовить куклы из папье-маше, которые могут хорошо двигаться. Его мать — художница и скульптор, она оставила мужа, чтобы посвятить себя искусству. А гражданин Морис чувствует себя лучше с нами, чем в школе, где до конца прошлого года держал его отец.
О гражданине Туссене ты уже знаешь немало. Могу только добавить, что он самый умный и быстрый из всех моих учеников. Принять в школу негритенка-раба — уже само по себе вызов всем, кто считает африканцев низшей расой, неспособной подняться до умственных высот белого человека. Знаешь, что написал в свое время Томас Джефферсон, президент Соединенных Штатов Америки, который первым запретил в своей стране торговлю рабами? И о котором говорят, что у него было полдюжины детей-мулатов от цветной рабыни. Он написал, что негры не понимают логики, не обладают воображением, не умеют ценить искусство, не могут рисовать, или работать резцом, или чувствовать музыку.
— Видел бы он портрет мадам Селин, который пишет Туссен! — с негодованием воскликнула Софи.
— Слышал бы он, как Туссен исполняет партию Папагено в «Волшебной флейте» Моцарта, — добавил старый учитель. — Предрассудки, моя дорогая, уходят с трудом. Но мы с Туссеном намерены нанести им удар — если не смертельный, то оглушительный.
Кто у нас остался? Гражданка Полина, такая робкая и скромная, — настоящий гений математики. Для нее в алгебре и тригонометрии нет секретов, а теперь она начала изучать астрономию. У вас могут состояться интересные разговоры о параллелях и меридианах. И не надо полагать, что граждане Анжелика и Максимильен здесь только благодаря деньгам отца. Ты заметила, конечно, что она — прекрасная художница. Уверяю тебя, она научит рисовать даже тех, кто считает себя совершенно неспособным к искусству! Вместе с семьей она посетила все музеи Европы; зная творчество великих художников всех времен, она может выполнить точные копии их шедевров. Кроме того, она увлекается физикой и механикой, знает все о новых паровых машинах. И она прекрасная певица и хорошая пианистка. Гражданин Максимильен, ее брат-близнец, страстно увлечен химией, земным магнетизмом и медициной… Одним словом, если бы нас всех вместе перенесли в один прекрасный день на необитаемый остров, нам бы удалось преодолеть все тяготы без посторонней помощи.
— Как Робинзону Крузо, — не удержалась Софи.
— Молодец. Но могу предположить, что ты читала его в переводе на французский. А в этой школе мы читаем книги на том языке, на котором они были написаны. Поэтому с завтрашнего дня, помимо уроков музыки, которые будет вам давать гражданка Анжелика, ты начнешь изучать английский язык с гражданами Олимпией и Морисом…
— Могу я задать один вопрос? — осмелилась спросить Софи. — Вы богаты и могли бы проводить дни в путешествиях, беседах или за карточным столом… одним словом, наслаждаться жизнью. Что вас заставляет тратить на нас силы, терпеть весь этот беспорядок?
И она указала на четырех мальчиков, которые, смеясь и задирая друг друга, несли из кухни к столу большую дымящуюся кастрюлю.
За ними шла Олимпия, которая вела под руку пожилую служанку в скромном чепце и переднике.
— Добрый день, гражданка Коринна. Садись за стол. Мы уже идем, — приветствовал ее Гражданин Маркиз и обратился к Софи: — Я отвечу тебе цитатой из Руссо, которого ты, конечно, знаешь хотя бы по имени: «Отчизна не может жить без свободы, свобода без добродетели, добродетель без граждан: воспитайте граждан, и у вас будет всё. Но воспитание граждан — дело не одного дня, а чтобы иметь взрослых граждан, необходимо учить их с детства».
9
Они сели за стол. Посреди стола среди севрского фарфора, столового серебра и хрустальных бокалов возвышалась закопченная кастрюля с супом. На самом почетном месте сидела старая служанка, а дети наперебой за ней ухаживали. Было очевидно, что в доме Гражданина Маркиза не придавали никакого значения ни разделению общества на классы, ни порядкам, введенным аристократами и принятым всеми добропорядочными буржуа. Однако есть детям полагалось по всем правилам хорошего воспитания, старшие присматривали за младшими, уча их держать вилку и не проливать воду из кувшина, простым движением бровей предупреждали любой непорядок, будь то крошки на полу или локти на столе. Софи сидела тихо, присматривалась и старалась вести себя не хуже других.
Ей взгрустнулось при мысли, что она быстро привыкает есть досыта и не очень обращает внимание на то, какая у нее в тарелке еда. Всего две недели назад она бы с восторгом и радостью принюхивалась и приглядывалась как к настоящему сокровищу к ложке овощного супа, не говоря уже о запеканке из кролика, которую приготовила мать Полины. Всего две недели назад корка черствого хлеба и кусочек сала за полсу, которыми она в своем детском эгоизме согласилась тогда не делиться с матерью, казались ей королевским угощением.
К счастью, веселье детей за столом, постоянное внимание Туссена, следящего, чтобы она не чувствовала неловкости в новой обстановке, занимали все ее внимание и не давали грустить.
После обеда дети за несколько минут навели на столе порядок и пошли убирать на кухню. Софи даже представить себе не могла, чтобы такие девушки-аристократки, как Олимпия и Анжелика, такие юноши, как Максимильен и Морис, занимались низменными и грязными кухонными делами. Но казалось, что ее друзья только радуются этой работе.
— Первое правило школы: каждый должен все делать сам, — объяснила Анжелика, встретив ее удивленный взгляд. — Гражданин Маркиз хочет, чтобы мы научились не нуждаться в слугах для личных потребностей.
Во второй половине дня занятия продолжались в доме. Странные занятия, очень непохожие на те, к каким привыкла Софи. Морис установил на столе кукольный театр, который за предыдущие месяцы сам построил и украсил с помощью Полины. Другие дети собрались вокруг кресла Гражданина Маркиза, у которого на коленях лежала большая раскрытая книга на каком-то иностранном, как догадалась Софи, языке.
— Это будет отрывок из трагедии Шекспира, — шепнул ей на ухо Туссен. — Мы сыграем его по-английски.
Морис собрал на сцене марионеток, изображавших разных действующих лиц, и каждому напомнил, за кого из кукол им следует произносить реплики. Некоторые — например, Анжелика, Туссен и Олимпия — уже знали свои роли наизусть, а другие — Антуан, Полина и Максимильен — должны были читать по большой книге, лежавшей на коленях у учителя.
К огромному облегчению Софи, ей роли не дали. Они ничего не поняла из представленной сцены, кроме того, что старый король, которого играл Туссен, был очень ласков с двумя дамами и очень сердит на девушку по имени Корделия. Но смотреть, как исполняют роли новые товарищи, как они запинаются, как их поправляет Олимпия или Гражданин Маркиз среди всеобщего смеха, было весело.
— Если завтра нам не удастся провести урок на улице, мы будем заниматься английским произношением, — объявил учитель, когда спектакль окончился. — А теперь, гражданка Анжелика, гражданин Туссен, нам хотелось бы послушать немного музыки.
10
Туссен подошел к фортепиано, Анжелика села на крутящийся табурет, встряхнула прекрасными черными локонами, положила руки на клавиши и вопросительно посмотрела на учителя.
— «Фигаро», — сказал Гражданин Маркиз.
— Моцарт или Россини? — спросил Туссен.
— Россини, Россини, — закричали Морис и Максимильен. Они лично были знакомы с великим итальянским композитором, который жил в Париже уже много лет и бывал в салонах их родителей. Они видели, как он с наслаждением истинного гурмана поедает поданные к столу паштеты и жаркое, слышали, как он рекомендует новые рецепты, воспевая достоинства итальянских сыров, которые ему присылали из города в Ломбардии под названием Горгонзола. Они бывали в Итальянском театре и слушали его «Итальянку в Алжире» и «Сороку-воровку». Они обожали его веселую, радующую сердце музыку и с восхищением слушали его истории.
— Пусть будет Россини, — согласился Гражданин Маркиз, сажая Антуана к себе на колени.
Анжелика серьезно, как перед незнакомой публикой, объявила:
— Каватина Фигаро из первого акта «Севильского цирюльника». Аранжировка для фортепиано. Если бы у нас был оркестр со всеми инструментами, то прозвучали бы флейта-пикколо, флейта, фагот, струнные, а потом кларнеты, рожки и труба в строе до.
Она глубоко вдохнула, опустила руки на клавиатуру, и ее пальцы побежали по клавишам быстро-быстро. Полилась веселая и живая мелодия, от которой в памяти Софи всплыла вдруг кухня в таверне, куда Пьер Донадье как-то пригласил Гравийонов: там было множество кухарок и судомоек, и все они деловито сновали между плитами и ледником, удерживая в равновесии кастрюли с кремом и чаши с фруктовым льдом.
Спустя несколько тактов Туссен запел — тонким мальчишеским голосом, но чисто и точно:
Место! Раздайся шире, народ! Место!
В городе всюду мне честь и почет, всюду!
Счастлив судьбою я, честное слово.
Жизнь превосходна дельца такого,
Вроде меня, вроде меня!
Ах, браво, Фигаро, браво, брависсимо, браво![3]
Софи слушала с восторгом — хотя как раньше, когда играли Шекспира, она не понимала ни слова по-английски, так и сейчас не понимала итальянских стихов, которые слетали с губ Туссена и поднимались к потолку.
Когда в четыре тридцать учитель наконец отпустил своих учеников, Софи пребывала в таком потрясении, что Туссену пришлось помочь ей одеться, а потом тащить за руку.
Первой мыслью Софи при выходе из дома Гражданина Маркиза было: «Когда я смогу рассказать об этом маме?» — и в тот же миг она поняла, что она никогда и ничего больше не расскажет маме, никогда не будет смеяться с нею вместе, сидя на низенькой скамейке и положив локти на мамины колени. Но желание рассказывать Фантине обо всех новых событиях жизни не оставляло Софи еще много месяцев.