– Это почему же?
– Я уверен, что господин Баранов предпочитает другой тип женщин.
– Вам об этом знать не дано.
– Но как мужчина, обладающий кое-каким опытом, я могу догадываться.
– Вот и оставьте ваши догадки при себе.
– Вы на меня за что-то сердитесь?
– Упаси боже! Но мне надо идти.
– Я мешаю?
– Вы стоите на дороге, – уточнила я. – И загораживаете мне проход.
Валасьен отступил в сторону, и я прошла мимо него, чувствуя, как медленно и тяжело бьется мое сердце и перехватывает дыхание. Не удержавшись, я посмотрела на него. Он улыбался.
– Вечером мы встретимся?
Я ничего не ответила.
Простенькая песенка была слышна в каждом уголке парка, она буквально «насиловала» уши и даже сам этот теплый антибский воздух.
– Если ты… если вдруг разлюбишь… – разносился по территории баритон Грушева.
– Все равно… буду я повсюду… – подпевала ему «персик».
«Ну вот, – с неожиданной тоской подумала я, – никуда мне не деться от этого идиотского пения! Идти в комнату не хочется, а в парке остается надежда, что я опять встречусь с ним». Я уже была готова терпеть все его оскорбления, подколы, шуточки и язвительный тон, похожий на шипение мудрой, старой, высохшей от злости кобры.
При виде этого мужчины меня охватывал какой-то глупый, иррациональный, телячий восторг, пробирающий меня всю, до печенок, как будто я была девчонкой, впервые влюбившейся в мальчика из параллельного класса.
Но в моем случае не было никаких мальчиков из параллельных классов, я же была прибалтийской крысой и литовской селедкой! Замороженный суслик и мышь белая, да, и так меня тоже дразнили.
Геня в последнее время печалилась, что я – с Пашей. Геня говорила об этом очень тонко и деликатно. Первое время она, наоборот, даже радовалась, что у меня появился молодой человек, а потом она поняла, вычислила своим острым умом и ощутила умным сердцем, что я связалась не с тем человеком. Неожиданно в моей памяти всплыли слова, произнесенные Геней очень горячо, с какой-то незнакомой мне интонацией: «Ох, влипла ты, девка, влипла!» От неожиданности, услышав, что меня назвали «девкой» и что я «влипла», я тогда пристала к ней с расспросами. Но она только покачала головой и сказала: «Прости меня, дуру старую!» И это тоже было довольно-таки неожиданно – никогда Геня не называла себя ни дурой, ни старой… Я заплакала, не вытирая слез, мне показалось, что от ее слов веет бедой и тоской. И она заревела тоже. Мы плакали, обе, и Геня тогда нежно поцеловала меня в висок и сказала: «Желаю тебе побольше… жизни! Настоящей! Ни от чего не беги и не зарекайся. И ничего не бойся… Там… – она подняла глаза вверх, – и бояться уже будет не надо. А здесь – живи, бери от жизни все, обеими руками! Слышишь – обеими руками!»
– …Ты моя, ты моя звезда… – надрывался Грушев.
– …Я – твоя, навеки, навсегда… – фальшивила «персик».
Я обогнула дом. За ним расстилалась та же самая безупречная лужайка, справа располагалась сцена, выполненная в форме раковины. Площадка и над ней навесик. И там надрывался Петя Грушев – «Золотая Груша» нашей эстрады, которому подпевала-подтанцовывала девочка-«персик». «Персик» успела переодеться, и теперь вместо шортиков и топика на ней было нечто, напоминавшее легкую прозрачную комбинацию, а из-под нее просвечивали стринги и крошечный бюстгальтер. Поверх этого исподнего туалета она накинула палантин из стриженой норки.
Выражение лица певца было страдальчески-измученным. Было очевидно, что человек в поте лица отрабатывает свой гонорар, и все завистники, полоскавшие его имя в прессе и блогах, просто обязаны срочно сдохнуть от своей неправедной хулы на артиста или, по крайней мере, преисполниться жгучими угрызениями совести.
«Персик», напротив, была свежа, весела и в процессе пения успевала весело хихикать между куплетами.
Парк тут красивый, но бродить по нему полдня – просто глупо. Я же не обезьяна в зоопарке, чтобы расхаживать туда-сюда в вольере! А если выйти в город погулять? Должна ли я отпрашиваться у кого-то? Или я могу передвигаться самостоятельно, никого не ставя в известность о своих перемещениях? И у кого вообще спросить об этом? У Валентины? У Пермяка? У Марианны Николаевны? Немного поразмыслив, я решила все-таки начать с Валентины.
Я вернулась в свою комнату, набрала внутренний номер 1–2.
– Алло! – певуче протянула Валентина.
– Это Кристина.
– Да?
– Я могу выйти в город?
– Конечно. Только поставьте меня в известность, когда вы вернетесь? Хотя бы приблизительно.
– Ну, часов в пять-шесть. Кстати, вы не могли бы порекомендовать мне какое-нибудь кафе в Антибах или ресторанчик?
– На центральной площади их много. Выбирайте любое кафе.
– А как я попаду обратно? Меня пропустят на входе?
– Да. Без проблем. Вы уже внесены в базу данных. Так что спокойно можете идти.
Поговорив с Валентиной, я выглянула в окно. Море играло разными цветами: серо-зеленым с фиолетовыми проблесками. В город я взяла с собой сумку, деньги и сотовый. Все остальное, в том числе ноутбук, я убрала в чемодан и закрыла его на кодовый замок. Я надела легкий голубой плащик, повязала на шею шарфик и осталась довольна собой во всех отношениях. Похоже, праздное французское легкомыслие начинает влиять на меня. Валасьена я обязательно завоюю и поставлю на место. Он оценит меня и сразу сменит тон – я представила, как он меня целует, зажмурилась, а через минуту открыла глаза. Получилось смешно: я стояла с мечтательным выражением лица и пялилась на себя в зеркало.
Я расхохоталась. Впервые после смерти Гени у меня было отличное настроение. На секунду я ощутила угрызения совести, но потом вспомнила, что Геня в последнее время часто упрекала меня за излишнюю серьезность и призывала быть более легкомысленной и веселой. Я подумала, что сейчас она осталась бы мною довольна, порадовалась бы за меня.
Меня охватила эйфория – и все опять показалось простым, легким и доступным. Проблемы съежились до размеров булавочной головки. Поездка эта – замечательный подарок судьбы!
Я поправила на плече сумочку и вышла из комнаты.
Город Антибы был похож на декорацию к какому-то спектаклю под открытым небом. На «заднике» красовались горы, покрытые зеленеющими деревьями, выше – островерхие белые гряды, а ниже к морю сбегали домики с красными черепичными крышами, похожие на детские кубики, разбросанные во время игры. Мыс, врезающийся в море, опоясывает серая стена. А самого моря практически не видно из-за белых яхт, аккуратно выстроившихся у берега и дальше в бухте. Сверху они выглядят как детские кораблики, и вообще город кажется каким-то кукольно-маленьким, хрупким, даже не верится, что ему столько лет.
И центральная площадь Антиб только укрепила меня в этой мысли. Невысокие домики с узкими ставнями, ажурные маленькие балкончики, увитые геранью, изящные фонари-колокольчики. Я ловлю себя на том, что даже по мостовой ступаю осторожно, словно боюсь, что от моих шагов она рассыплется в прах. Я выхожу к рынку и направляюсь к товарам, выставленным под вывеской «Антиквариат». Пузатые керамические кувшинчики, стеклянные темно-зеленые банки, деревянные резные шкатулки, инструменты, чье предназначение мне непонятно. Мое внимание привлекает резная деревянная ставня.
– Век шестнадцатый. Не позже, – раздается за моей спиной сочный голос Баранова.
– Как вы меня нашли?
– Спросил у обслуживающего персонала, куда вы направились. И получил ответ: в город. Остальное было делом техники.
– Какой?
– Все дороги ведут в Рим, а все дороги в любом городе ведут к его центру. Вот и вся арифметика.
Баранов был одет в легкую светлую куртку и серые брюки. На шее – вечный платочек. На этот раз – красно-синей расцветки. Волосы зачесаны назад. На лице – приветливая улыбка. Он изо всех сил пытается играть роль рубахи-парня и «своего в доску». Его крупное породистое лицо сияло самодовольством, брови, глаза, губы – все большое, массивное.
– В ресторанчик?
– Можно.
– И нужно, – сказал он, подхватывая меня под руку.
Я даже не успела отстраниться или как-то отреагировать на его жест – у него это получилось естественно и по-светски красиво. Интересный мужчина берет под руку свою знакомую.
Ресторанчик обнаружился в двух метрах от рынка. Мы вошли в уютное помещение, где пахло кофе, свежей выпечкой и вкусным жареным мясом.
Мы заказали кофе и овощной салат.
С лица Баранова не сходила теплая доброжелательная улыбка. Мне показалось, что он даже перебарщивает, учитывая тот факт, что знакомы мы были шапочно и ухаживать за мной он явно не собирался. Хотя кто его знает…
Баранов славился своей изворотливостью, хитростью, пронырливостью. Я чувствовала себя не совсем комфортно и напоминала самой себе Красную Шапочку, попавшую в логово волка. Впрочем, в последнее время я только и сталкиваюсь с волками. Придется мне как-то смириться с таким раскладом судьбы. Хотя бы на время.
– Кристиночка, ешьте! Еда тут отменная, французы – в области кулинарии большие мастера. Я люблю Францию. А Франция – это не только Париж, но и такие вот маленькие городки, полные очарования, где можно посидеть в уютном кафе, расслабиться. В нашей Москве это почти невозможно: все суетятся, куда-то бегут… Все, как акулы, готовые съесть друг друга. Так хочется закончить свою жизнь в каком-нибудь маленьком городке на Французской Ривьере! Здесь даже свет – особый. Такой легкий, прозрачный. Любимый цвет Матисса. Почитайте на досуге мою статью «Свет и фактура», там об этом написано. Как вы думаете, мне удастся поселиться на Ривьере? – и он подмигивает мне.
Я приняла правила игры:
– Конечно, Вадим Петрович. Почему бы и нет? Дерзайте!
– А… – он махнул рукой. – Это все они… – он сжал в руке вилку и поставил ее на столе вертикально – зубцами вверх. – Наши многоуважаемые новые русские скупают тут все особняки и виллы. Разве мы можем себе это позволить? Скромные искусствоведы? Вы раньше бывали во Франции?