– Нет. В первый раз.
– Завидую вам!
– Завидовать, собственно говоря, нечему.
– Заказать, что ли, десерт? Как это сказать по-французски? – Он наморщил лоб.
– Я вам помогу. – Я подозвала официанта и попросила его принести трюфельный торт с вишневым сиропом.
– Вы учились во французской спецшколе?
– У меня просто была спецбабушка, которая хорошо знала языки.
Баринов натужно засмеялся.
– Можно личный вопрос?
Я насторожилась. Если он сейчас спросит о моем семейном статусе или о том, какие отношения связывают меня и Пашу, – я точно уйду. Встану и уйду, и даже не оглянусь на его дружелюбный оскал!
– Ну…
– Сколько вам платят?
– Не жалуюсь.
– А именно?
– Ваш вопрос, мягко говоря, неприличен. Вы не находите? – Я оторвалась от салата и посмотрела на него в упор. Но такого прожженного циника было трудно чем-то пронять.
– У вас есть возможность хорошо подзаработать. Я бы на вашем месте не отказывался, Кристиночка. Деньги хорошие! Люди – надежные. В наше время все стараются как-то подработать. Начальство, как правило, не очень-то о своих сотрудниках печется. Оно больше о себе думает: как бы свои собственные карманы набить. Вы в курсе, что ваш шеф недавно купил себе миленькую квартирку в Черногории стоимостью в девяносто тысяч евро? Или он скрыл от вас сей знаменательный факт?
– Он не обязан докладывать мне о своих приобретениях объектов недвижимости.
Я постаралась не показать ему свою обиду. Я-то думала, что Паша – «свой»! Нет, он, конечно, скалил при необходимости зубы и рычал на меня, как и полагается начальнику. Но между тем он мог и пожаловаться мне на свою тещу-стерву, на дороговизну, на завышенную стоимость аренды нашего офиса, на то, что ему страшно за детей – страна катится черт-те куда, отморозки совсем распоясались: то у нас национальные волнения по всей стране, то грабеж элементарный, поэтому приходится детей из школы встречать-провожать, и вообще все так непонятно… Что будет дальше и как вообще жить? Он любил пожаловаться, мой дорогой начальник, а я ему всегда сочувствовала, ощущала себя обязанной поддержать его, утешить. Чаще всего эти его жалобы приходились на время наших свиданий в мастерской, когда мы встречались и он становился зайцем-энерджайзером, у которого внезапно сдохла супербатарейка, – такой вымотанный, измочаленный заяц с пустыми кругляшками вместо глаз. Но после моих утешений, после бодрящего душа и краткого необременительного секса Паша приходил в сносное расположение духа и вновь был готов к подвигам и трудовым будням.
Моя воспитательно-интимная работа не проходила даром. Но упадок сил после этого чувствовала уже я – начинала болеть голова, и не просто болеть, а как-то противно кружиться, меня даже подташнивало и хотелось плакать, безо всяких на то внятных причин. Один раз я рассказала об этом Светке еще до начала рабочего дня, утром, когда Паши не было и Чиж заваривала крепкий кофе, ворча и жалуясь на пробки и московскую весеннюю грязь. Естественно, я зашифровала все имена, но Чиж, по-моему, с полпинка вычислила «ху из ху» в моем жалобно-слезливом рассказе и, хмыкнув, сказала, что я столкнулась с элементарным вампиризмом, кстати, очень характерным для мужиков. Они безжалостно вампирят своих любовниц, забирая всю их энергетику, и уходят от них свежими как огурчик, а у баб в итоге наступает полное нервное расстройство.
Чиж смотрела на меня насмешливо, и в ее взгляде я ясно читала: «И кому ты лапшу на уши вешаешь, коллега?» Я смутилась, что-то пробормотала, а через минуту пришел Паша, и начался обычный трудовой день.
Я верила Паше, я смирялась со своей не очень большой зарплатой, с тем, что я для него нечто среднеарифметическое между любовницей и секретаршей, что относился он ко мне, если разобраться, чисто потребительски, никогда ничего мне не дарил и не оказывал никаких знаков внимания, за исключением офисных подарков на Новый год вроде блокнота и ручки, плюс – букетик мимозы на 8 Марта, но эта квартира… Или все-таки Баранов врет? У меня же нет никакой возможности перепроверить его слова.
От напряжения у меня взмокли ладони, и я вытерла их салфеткой.
– Вот видите, Кристиночка, – не унимался этот змей-искуситель, – мало же он вас ценит! Мог бы такому специалисту и побольше платить. А не покупать себе, любимому, квартиру в Черногории. Или я не прав?
Теперь он уже слегка поигрывал вилкой в руке, не сводя с меня своего цепкого взгляда.
– Не знаю. – Я отпила глоток кофе. – Трудно сказать. Он – мой шеф, и обсуждать его с вами я не буду.
– Завидное постоянство, – хмыкнул Баранов. – Подумайте над моими словами.
– А что я должна буду делать конкретно?
– Мне потребуется кое-какая информация от вас. Но все подробности потом. Когда вы всерьез подумаете над моим предложением, – подчеркнул он слово «всерьез», выделяя его значимость. – Вы же сюда приехали для инспектирования коллекции Константина Диодоровича? – сказал он, глядя на меня в упор.
– Допустим.
– Недавно ее осматривал я.
– И что?
– Мы могли бы наладить сотрудничество. Только вы и я. Ваш шеф ничего об этом и не узнал бы. И вы бы неплохо заработали…
Я решила не злить его немедленным отказом.
– Я подумаю.
Информация о Паше меня сильно озадачила. Еще недавно он говорил, что хотел бы расширить свою жилплощадь и купить квартирку побольше. А тут – Черногория…
Быстро расправившись с едой и выпив кофе, я посмотрела на Баранова.
– Я, наверное, пойду.
– А почему вы не хотите еще посидеть, составить мне компанию?
У него зазвонил телефон.
Он посмотрел на экранчик, нахмурился, бросил мне краткое «извините» и встал из-за стола, чуть не опрокинув стул. Я проводила его взглядом: он вышел из кафе, остановился у дверей и, разговаривая с кем-то, отчаянно зажестикулировал. Я никогда не видела жестикулирующего Баранова – он был в моем представлении эдаким томным красавцем – и подумала, что все люди вовсе не такие, какими мы их себе представляем.
Откуда у Паши деньги на квартиру?
И почему он скрыл это от меня?
Не хотел дразнить? И выставлять себя начальником-скупердяем?
Но вполне вероятно, что это Пашина личная сделка и его личные деньги и он просто решил потратить их не на агентство, а на себя. Тоже вполне логично.
Вернулся Баранов. Выглядел он растерянным, я сразу подметила его отсутствующий вид, словно он решал какую-то сложную задачу в уме.
– Все в порядке? – задала я вежливый вопрос.
– Да. В порядке, – но мыслями он был далеко.
– Я пойду, – сказала я.
– Да-да. До вечера, – рассеянно бросил он.
Он подцепил вилкой большой кусок торта и отправил его в рот. Еще несколько минут назад он уговаривал меня составить ему компанию. А сейчас, после этого телефонного звонка, он хотел остаться один.
Я махнула ему рукой, но он даже не посмотрел на меня, поглощенный едой и своими мыслями.
Узкая улочка вела вниз. Пашина квартира не выходила у меня из головы. А если нападение на меня и угрожающие письма по электронной почте спровоцированы Пашиными делами-делишками? Я просто расплачиваюсь за него. Может, мне следовало рассказать шефу об этом нападении, о письме, и тогда он раскололся бы? Но я – непонятно почему – скрыла все от него и теперь вынуждена теряться в догадках.
Вскоре я поняла, что заплутала и не знаю, в какой стороне крепость, на которую я ориентировалась. И как мне теперь вернуться на виллу Колпачевского? Гулять расхотелось. А что, если позвонить Паше и спросить его о квартире напрямую?
Но это не телефонный разговор, и я не пойму, врет он или нет, если шеф вздумает все отрицать. В разговоре – по его мимике, взгляду, запинкам и паузам – я бы еще вычислила: лжет Паша или нет. Все-таки за три года я неплохо его изучила.
Или – плохо?
Может быть, я совсем не знаю своего начальника…
Мне стало не по себе. Мой привычный мир летел в тартарары, и я не знала, как остановить это падение.
Позвонить и все выяснить?
Или – отложить до возвращения в Москву?
Немного поколебавшись, я решила отложить. Улочка, по которой я шла, сужалась, в просвете между домами показалось море. Я прибавила шаг.
Вскоре я сориентировалась и вернулась на виллу Колпачевского. Я легла подремать в своей комнате, незаметно уснула, а когда проснулась, вечеринка уже началась. Я нашла в гардеробе светло-голубое коктейльное платье, сверху надела серебристое болеро, выбрала светлые чулки и туфли на шпильках. Немного подумав, я достала из чемодана жемчужное ожерелье и надела его.
Большой белый зал был полон гостей. Я наткнулась на Марианну Николаевну, но она, по-моему, меня даже не заметила. Она шла куда-то, не отрывая взгляда от бумаг, с наморщенным лбом, шевеля губами.
Вечер был теплым, плюс десять, не меньше. Многие из гостей высыпали на открытую веранду, разгоряченные отличным, столетней выдержки, вином, а также сознанием собственного могущества или причастности к нему.
Где-то рядом звучал громкий вызывающий смех Алены Сивашовой. Этим смехом она пыталась поймать, как птиц в силки, крупного фазана – какого-нибудь олигарха-тяжеловеса или олигарха-лайт. Алена была просто помешана на них. В своем блоге она откровенно писала, что ее жизненная программа-максимум – иметь виллу во Франции и квартиру в Лондоне.
Гости кучковались, разбивались на группки и пары. Во время внешне непринужденной беседы решались важные вопросы, обговаривались будущие сделки и завязывались новые знакомства. Певец Грушев встряхивал своей золотой кудлатой головой и не спускал цепко-хищного взгляда со своего собеседника. Им был человек, входивший в десятку русского «Форбса», владелец винно-водочной империи – Руслан Аджапаридзе.
Возникло некое странное чувство, что за мной наблюдают. Или мне это просто кажется? Я незаметно выскользнула на улицу. Перистые пальмы четко вырисовывались на густо-синем небе, похожие на декорации из черного картона.
Начался концерт на открытой веранде. Эля и Грушев старательно отрабатывали номер. Грушев был, как всегда, обаятелен и напорист, он энергично взмахивал руками. Певец принял облик античного героя – шлем, латы. Эля – в прозрачном платье, так что все ее хрупкие девичьи прелести были на виду, в царственной накидке из какого-то невесомого белого меха. Она то куталась в эту накидку, то распахивала ее… Тоненький ее голос взлетал к небу, она отчаянно фальшивила, но лица присутствующих были непроницаемыми…