Она в ответ покачала головой.
— Не надо так. Это ты из нас — Избранный. Тебе подвластно нечто, недоступное больше никому. Ты лишь неосознанно проявлял свою волю. Это ваше слово. «Воля». Каждый из промелькнувших мимо тебя людей в тысячи раз счастливее тебя и меня, их не травит ежесекундно холод, они не должны бороться сами с собой… Им не нужна целая Вселенная, чтобы жить, и не нужно спрашивать ни у кого разрешения, чтобы умереть. Так что же ты им должен?
— Собственную жизнь, не более того.
Оля снова кивнула, на этот раз в её внимательном взгляде всё-таки мелькнула искорка тепла.
— А ты всё-таки готов, Рэдди, Первый в тебе не ошибся.
Рэдди передёрнуло. От знакомого Имени кожу словно пронизало электрическим разрядом.
— Что ты знаешь о его ошибках?
— Мне страшно работать с ним… знаешь, мне иногда кажется, что он никогда полностью не уходит туда, он единственный из Вечных всегда частью своей личности остаётся человеком. Как с таким можно жить?..
Рэдди не ответил. Он пытался прислушаться к себе. Казалось, слово за слово его покидало что-то важное. Нужно двигаться дальше, он сможет. Говори, говори, может быть — последний раз в жизни!
Оля нарушила молчание лишь спустя некоторое время. Она ведь тоже смотрела на него, будто искала что-то… навсегда утерянное. Рассказывала же она словно вовсе не ему:
— Жизнедеятельность Ксил связана с передачей огромных массивов информации, мы быстро теряем свою биологическую память, образ за образом, покуда от такой маленькой жизни девочки Оли не осталось почти ничего. Сейчас её временно… вернули по моей просьбе, но есть два момента, которые останутся со мной, видимо, навсегда.
Слова плавно скользили, без единой заминки, без единой эмоции, как будто она говорила не о самой себе, а о совершенно постороннем человеке. Когда прохладная ладонь скользнула к его щеке, Рэдди нервно сглотнул. Он ещё способен на подобные эмоции? Ответная ласка была едва заметной, но Оля покачиванием ресниц показала, что и этого ей было достаточно.
— Опиши мне их, Оля, покажи мне их, иначе я и сам перестану доверять своей проклятой дарёной памяти.
Почему так холоден твой голос?
Оля, казалось, глубоко задумалась. Размышляет, какую часть правды ему сто́ит знать, а что, быть может, разумнее от него всё-таки утаить? Он уже почти смирился со своим поражением, когда её сильный голос наполнил просторное помещение.
— Однажды папа меня катал на флайере… вначале мы летели достаточно низко, так что деревья с невероятной скоростью проносились под самым днищем лёгкого аппарата. Я визжала от радости, чуть не выпрыгивая из кресла. А потом мы начали подниматься всё выше и выше, земля удалялась, знакомые с детства детали становились всё меньше и вскоре перестали узнаваться вовсе. Я увидела сквозь окно в облаках блеснувший кружок. На осознание того, что это наше озеро, у меня ушло некоторое время. И тогда меня сковал такой ужас, забыть который мне не удаётся до сих пор. Я билась в руках отца, слёзы текли по лицу, сердце колотилось как бешеное. Я кричала: «Верните мне всё!.. Оно теперь ненастоящее!.. Верните мне мою Пентарру!!!»
Оля помолчала секунду и продолжила всё с тем же бесстрастным выражением в голосе.
— Я любила её живую…
Уже почти явственно чувствуя нечто, поднимающееся у него в груди, Рэдди боялся пошевелиться, боялся спугнуть.
— А… второй эпизод?
Она направила взгляд туда, за неразличимую грань внешнего защитного экрана, где уже во всей красе сверкала картина ночного Ню-Файри. Удивительно, подумал Рэдди, при такой чудовищной атмосфере были видны некоторые звёзды, такие яркие, они могли успешно соперничать с проносящимися мимо бортовыми огнями десантных ботов. Здесь очень плотное скопление.
— Рэдди-Рэдди… — тихонько протянула она. — Помнишь тот разговор у спасательной шлюпки?
Рэдди помрачнел ещё больше, попытался выдавить из себя улыбку, но не сумел.
— Я столько раз обдумывал свои косные, бессмысленные прощальные слова, что в один прекрасный момент захотел вовсе позабыть тот день.
Оля кивнула.
— Но всё-таки не забыл?
— Вся странность в том, что это был монолог человека, отправляющегося на почти неизбежную гибель, перед девушкой, ради безопасной и долгой жизни которой он был обязан так поступить. Я мечтал поселить в тебе своими словами уверенность, что всё будет хорошо… чтобы ты обо мне не волновалась. Проснулся же я не с воспоминаниями о пережитых ужасах десятилетнего царства кромешной тьмы, а с единственной мыслью о том, что время прошло мимо меня, и в его бездонных пространствах осталась мёртвая Пентарра, мёртвая моя любовь, мёртвая ты. Всё оказалось совсем не так, как я это себе представлял.
— Ты ненавидел после этого Галактику?
Рэдди вновь обернул к ней свой взор, оторвавшись от созерцания колдовства волшебной здешней ночи.
— Людей, обстоятельства, врага?.. нет, в моей искорёженной душе всё-таки не нашлось места подобным вещам. Это я твёрдо уяснил для себя с высот моих былых взлётов и из глубин моего падения последних лет. Но иногда я продолжал чувствовать нечто подобное к самому себе…
Он замолчал. В голове воцарились пустота и недвижимость. Оля тоже о чём-то задумалась. Меж ними осталось лишь касание рук да еле слышный шелест дыхания.
— Ты тоже чувствуешь, когда туда смотришь? — спросил отчего-то он.
— Куда? — ему показалось, или — в её голосе действительно скользнуло удивление.
— Туда, во тьму. Все эти огни… Космос очень долго был для меня символом силы, прогресса, будущего, если хочешь. А сейчас всё что я вижу — ярость и страдания, ожидающие человечество. Во мне поселилось необъяснимое чувство конца всего сущего. Я-как-Избранный это понимаю, я-как-человек могу это только чувствовать.
Рэдди изо всех сил зажмурился, стараясь собрать расползающиеся мысли.
— Ню-Файри, Элементалы, всё это для меня стало символом начала конца. Наше время, Третья Эпоха останется с нами и никогда больше не вернётся. Никогда. Истекают последние минуты… Только что, я помню, Совет решился на нечто… нечто ужасное. Те мирные, тёплые миры, что я помню, они ещё живут, ещё дышат, но Галактика — она уже не принимает их как единственную данность.
— Ты напуган Вселенной. Ты напуган тем, что видел, что чувствовал.
Рэдди открыл глаза и некоторое время изучал её лицо, черты которого, казалось, навечно застывали, вновь подчиняясь далёкой воле Галаксианина.
— Да. Меня пугает тот свет, что из года в год всё ярче разгорается в глазах людей. Меня пугает тот путь, по которому нас ведёт Совет. Меня пугает моя роль во всём этом. Я — всего лишь Кандидат, но мне доступно то, чему не понять ни десантнику Капитану Ковальскому, ни Гостю Сержанту, ни маленькому мальчику Рэдди. Этот огонь в глазах перевернёт Галактику с ног на голову, он поведёт нас к обществу, которое обречено быть беспримерно сильным, но и необычайно жёстким, даже жестоким. Это общество будет дарить силу, но оно будет дарить и страдание. Нужны ли мы будем… там?
Оля вдруг подалась вперёд и погладила его тыльной стороной ладони по щеке.
— А ты не так сильно изменился, как мне казалось, Рэдди. Ты всё так же любишь людей и ценишь их. Всё-таки твоя жизнь была… правильной.
Рэдди с благодарностью принял ласку, неловко подавшись в её сторону.
— И несмотря ни на что, Оля, ты прибыла сюда, согласившись участвовать во всём этом.
— Оля никуда не «прибывала», она возникла прямо здесь, в этой комнате, для встречи с тобой. Пойми, меня прежней, как и тебя прежнего, уже нет во Вселенной.
Он дёрнулся, как от удара. Она тут же убрала руку за спину, словно испугалась.
— Всё равно. Пусть так. Но ты же… ты видела огонь, что горит в машине, которую здесь называют Т-Робот?
— Да, я видела. Я понимаю, о чём ты говоришь.
— И что ты в этом всём видишь?
— Я знаю, что видишь ты. Видишь новый Клин. Если хочешь, самого Симаха Нуари. Они пошли по своей дороге до самого конца и не просчитались.
Рэдди почувствовал, как у него опускаются руки.
— Но… но…
— Зря ты так думаешь. Ни Совет, ни Первый, ни Галаксианин, никто не желает сотворить из Галактики Сайриус новое Большое Гнездо. То, что ты видишь, не столь фатально. Однако Третья Эпоха и правда на этом завершается. Человечество переросло сотворённый им же земной рай. Поговори с Первым. Он сможет объяснить лучше меня, он в куда большей степени за свои тысячелетия остался человеком, чем все мы, ему не нужно ни у кого спрашивать разрешения, чтобы оставаться чуточку человеком.
Боль, долгожданная боль, наконец, проснулась в его сердце, сдавив дыхание, пронзив всё тело. Он смог проснуться! Он смог отогреться от жуткой стужи безмерного океана этого, в которое так неосторожно погружался всю свою жизнь. Он жил! Осознание этого воспламеняло нервные окончания, даря радость боли.
Хриплое дыхание рванулось из него вон, бешено забилось сердце. Он мог уже не только говорить, он мог кричать, надрывно и яростно. Кричать, чтобы выразить свою боль этому миру.
— Оля, я боюсь не перемен, милая, но я боюсь того, что они сделают с человеком!!! Позади три Эпохи, но всё это время Совет не смел жертвовать людскими чаяниями во имя прогресса и выживания, человечество достойно лучшей участи! Я не хочу, чтобы всё вокруг стало руинами былого счастья, какими стали мы с тобой, человек не может стать маской для существа, ему чуждого!..
Оля повела плечами, отчего по тяжёлой ткани пробежала лёгкая переливающаяся волна.
— Ты же участвовал в решении, тебя для этого ввели в Гетерин.
Повисла на секунду тишина. Он уже чувствовал, как его покидает ярость.
— Ты, Рэдди, просто ещё чересчур человек. Ты не должен судить то, что ещё не до конца осознано.
Ещё пауза.
— Скажи мне, какой он, Совет. Поделись сокровенным, и тебе будет легче сделать свой выбор.
Он повёл головой, словно пытаясь отделаться от этой неприятной мысли.