— А не провести ли нам полковое собрание о славе советского оружия? — предложил я.
Члены комсомольского бюро полка, с которыми я поделился своими думами, одобрили это предложение. Но когда речь зашла о путях подготовки собрания, то мнения разошлись. Армаис Каграманов настаивал, чтобы докладчиком был командующий артиллерией армии, а то и фронта. Ющенко пошел еще дальше. Он предложил написать письмо в Центральный музей Красной Армии с просьбой выслать, разумеется с гарантийным сроком возвращения, личное оружие прославленных героев боев за Советскую власть.
Не знаю, какое бы мы приняли решение, если бы не раздался вдруг спокойный голос Петра Кузьмича Згоржельского:
— Иждивенцы вы. Никто вам из музея ничего не пришлет. Да и надобности в этом нет. Наоборот, музей ждет от нас фронтовых реликвий. А разве у нас их мало? Автомат Степана Головко, ПТР Каибова, пушка Фролова, миномет Купташкина… Да разве все перечислишь? Если собрать все это оружие — свой полковой музей можно открыть. Да только пока наше оружие не для музея предназначено, а против врага.
От этих слов понурил голову Армаис, притих Ющенко. Ведь как все правильно сказано парторгом! Витаем где-то в облаках, а своего не видим. А ведь воины нашего полка тоже вершат историю. И оружие, которым мы действовали, которое кажется нам обычным и привычным, достойно того, чтобы им гордиться.
И вот с разрешения командира полка к месту, где должно было состояться комсомольское собрание, вместе с их хозяевами прибыли сорокапятки, «максимы», минометы. На небольших фанерках, прикрепленных шпагатом, — описания заслуг расчетов, фамилии тех, кто владел и владеет оружием, какими правительственными наградами отмечены воины.
Что сказать о самом собрании? Любопытны некоторые строчки, сохранившиеся на порыжевших от времени страницах блокнота. Иван Фролов тогда говорил: «Как за подругой, ухаживал за своей пушкой. Выпущена из нее не одна сотня снарядов. Много осколочных царапин и вмятин на ее щите, но пушка жива и действует отлично. Это потому, что сделана из советского металла, на нашем советском заводе, нашими советскими людьми. Это еще и потому, что весь наш расчет в любых условиях ухаживает за ней, чистит, маслицем «подкармливает» детали, от пыли и глины бережет…»
А вот слова одного из стрелков (к сожалению, по записи трудно установить его фамилию): «Много песен простых и задушевных сложено о русской трехлинейке. Полюбил я ее. Хоть и старушка по сравнению с автоматом, но любую цель поражу. Автоматчик бьет по площади, а я и из винтовки своей — точно в цель. Не подводила еще ни разу. Целую ее».
Выступали автоматчики, пулеметчики, минометчики — и все говорили о преимуществах своего оружия. В бою всякое оружие необходимо, для каждого свое предназначение. «Люби свое оружие, береги его, в совершенстве владей им, ибо его тебе вручила Родина и ты должен с честью и достоинством защищать ее» — таков был смысл выступлений и решения комсомольского собрания.
В период жарких боев за плацдарм в партию и комсомол было принято много бойцов. Сам факт подачи заявлений о приеме в ряды партии и комсомола красноречиво говорил о желании воинов бить врага по-большевистски, еще теснее сплотиться вокруг партии. Вот что писал в своем заявлении рядовой Сенько:
«Я люблю свое оружие. Когда иду в бой, я думаю о Родине. Я люблю жизнь и поэтому иду в бой. И если в бою погибну, то вечно будет жить мой комсомольский билет. А этот билет — мое сердце».
Прочитав это заявление, помощник начальника политотдела капитан Петр Николайчук, прибывший в полк для вручения комсомольских билетов, заметил:
— Хорошо сказано, с большим чувством!
— Дело не в том, как сказано, — заметил заместитель комбата по политчасти Иван Дмитриевич Кирдан. — Душа у Сенько чистая, вера в нашу победу неугасимая.
Переходя из одной ячейки в другую, капитан Николайчук вручал комсомольские билеты, беседовал с бойцами, рассказывал об отличившихся воинах других частей дивизии.
В полку Николайчук бывал часто и каждый раз делился чем-то новым, поучительным. Вот и сейчас он как бы между прочим сообщил, что в соседнем полку неплохо оборудован блиндаж для отдыха бойцов. Мы с Каграмановым заинтересовались этим, разузнали, что и как сделано. Не прошло и пяти дней, как и в нашем полку было оборудовано помещение для отдыха, которое получило громкое название «фронтовой клуб».
У входа в «клуб» были сделаны вешалки для одежды, пирамиды для оружия. В блиндаже к услугам бойцов — парикмахер. В ожидании своей очереди воины могли прочитать свежие газеты и журналы. Если нужно что-либо заштопать, починить обмундирование, то для этого в хозяйственном ящике имелись иголки, нитки. На стенах блиндажа — плакаты, географическая карта, около которой собирались группы бойцов и горячо обсуждали события на фронтах, за рубежом. Приходили сюда и поиграть в шашки, сделанные комсомольскими активистами, а то и просто посидеть, поговорить, написать домой письмо.
Под вечер с веселым шумом влетал почтальон.
— А ну, налетай, получай! Миша Чубенко, тебе, как всегда, из Москвы. А вот — из Ташкента, Ленинграда…
И словно раздвигались стены блиндажа. В нем становилось еще теплее, уютнее.
Ночью в «клубе» ярко горел фонарь, потрескивали дрова в печурке. Здесь, в кругу друзей, часто читал свои стихи сержант Собачинский. Бойцам нравились его стихи, они навевали воспоминания о недавних боях, о далеких родных местах. Жестикулируя, он читал написанные между боями строки:
Карточки и письма дорогие
Заходили в шуме по рукам…
Милая, далекая Россия,
Ты еще дороже стала нам.
Завтра снова схватки боевые,
Грохот пушек, зарево и дым…
Мы спешим, соскучившись, в Россию,
В отчий дом спешим через Берлин.
Кто-то вполголоса протяжно запел:
— «Темная ночь»…
— Да, далеко мы зашли, — обращаясь ко всем, произнес рядовой Сенько. — И чем дальше идем, тем милее сердцу становится Родина.
— А на Волге, у нас, ребята, э-эх, как хорошо! Выйдешь, бывало, вечером на берег, и далеко-далеко мелькают огоньки пароходов, костры рыбацкие, — задумчиво сказал Ивлев.
Прошло три с лишним года войны. Теперь, когда мы с победными боями шли все дальше и дальше на запад, Родина представала перед нами все более величественной и прекрасной.
Часами рассказывали бойцы друг другу о достопримечательностях своих городов, деревень, до мельчайших подробностей вспоминали каждую улочку, а те, кто оставил подруг, — о том, где впервые встретились, как расстались, что сейчас пишут.
— А я вот не могу похвалиться своим родным городом, — сказал как-то в разговоре рядовой Гусаров. — И название его какое-то невыдающееся: Ржев.
Все, кто были в «клубе», насторожились.
— Не любишь ты его, — заметил Аниканов.
— Почему не люблю? Люблю… Родился там, учился, работал.
— А я так думаю, — продолжал Аниканов, — что каждый уголок земли русской чем-нибудь да примечателен.
В беседу вмешался агитатор полка капитан Залесский. Его заинтересовал этот разговор. «Может быть, Гусаров не знает своего города, его достопримечательностей? Редко, но бывает так: живет человек хорошо, и нет ему никакого дела до истории города или села. Не раз в день пройдет по знакомой улице, и кажется ему, что ничего особенного в ней нет, что все буднично. А узнает человек, что по этой улице его мать провожала отца в бой с врагами молодой Советской республики, что по этой улице прошел первый трактор, направляясь в поле только что организованного колхоза, что здесь встречали героев Хасана и Халхин-Гола, и совсем иными красками заиграет название улицы, ее прошлое, настоящее и более светлое будущее».
Владимир Владимирович Залесский бывал в Ржеве, участвовал в его освобождении. И когда рассказал о тяжелых боях, о погибших товарищах, о тех, кто по сей день сражается в рядах полка, Гусаров оживился.
Вообще наш агитатор полка умел обратить внимание бойцов на самое главное, беседовать просто и непринужденно. Каждый, кто с ним разговаривал, получал большое удовлетворение. Всем было известно, что агитатор ответит на любой вопрос, даст дельный совет, поможет в беде, рассеет сомнения. Бывалые воины единодушно сходились на том, что Владимир Владимирович — человек опытный.
Бойцы из нового пополнения звали его почему-то не агитатором, а учителем; старательный Гречишников говорил, что капитан Залесский заботлив, а те, кто с прохладцей относились к службе, не без основания считали его черечур жестким.
— Далеко на севере нашей страны затерялись Холмогоры, — говорил Владимир Владимирович. — Как будто обычный район. А все-таки знают о нем во всем мире — это родина великого русского ученого Михаилы Ломоносова. А возьмите Калугу. Знают о ней и в Европе, и в Америке. Назови этот город любому мало-мальски образованному человеку, и он скажет: «Там жил и творил Циолковский». Людьми прославлена наша Родина, их доблестью в труде и в бою. Кажется, невелик город Севастополь, а произнесешь его название, и перед тобой встанут чудо-богатыри времен Нахимова, славу которых приумножили в этой войне такие же советские парни, как вы. А разве не знают сейчас люди Ржев? Знают, да еще как! Знают его как город, вставший стеной на пути гитлеровцев, знают его по кровопролитным боям, где фашисты получили сокрушительный удар в марте сорок третьего, знают его жителей, не преклонивших головы перед врагом. Вот что такое Ржев! Впереди еще много городов, которые нам придется брать с бою. Идя в бой, мы должны помнить о своих родных местах, о славных делах своих великих земляков. Брать с них пример служения народу, чтобы вновь и вновь прославлять свою родину, свой родной край.
— Не подведем земляков! — проговорил Федор Аниканов.
— Я оршанец! — сказал боец с едва заметно пробивающимися усиками.
— А мы с братом из Чугуева, — с гордостью произнес седовласый сержант.